Мы запечатали это обещание поцелуем — нежным, полным любви и надежды. А затем просто лежали в тишине, слушая потрескивание дров в камине, и готовились встретить завтрашний день.
Наши тела все еще помнили прикосновения друг друга, а воздух был пропитан ароматом нашей любви. И когда я почувствовал, что Рита засыпает в моих объятиях, то понял — не важно, как далеко заведут нас завтрашние дороги. Мы найдем путь друг к другу. Всегда.
В последний раз в эту ночь я поцеловал ее волосы и закрыл глаза, готовый встретить все испытания, которые приготовила нам судьба.
Утро встретило нас холодной, промозглой серостью, будто мир решил заранее надеть траур по нашим планам. «Рассветный Странник» торчал посреди идеального газона Усадьбы Вороновых, как ржавая заноза в аристократической заднице. Контраст был настолько вопиющим, что хотелось смеяться. Наш уродливый, сшитый из кошмаров ковчег, пропахший потом, кровью и отчаянием, на фоне мраморных фонтанов и статуй голых девиц. Дохлый кит, выброшенный на берег элитного гольф-клуба. Я стоял, прислонившись к шершавой, похожей на задубевшую кожу шкуре вирма, и смотрел, как наш хрупкий союз разделяется на два самоубийственных отряда. Две группы смертников, отправляющиеся на разные участки одного расползающегося к чертям фронта.
Кларк уже не выглядел как испуганный мальчишка-дипломат, которого я вытащил из зала совета. Он стоял у трапа в простой кожаной куртке, надетой поверх гвардейской кольчуги, и отдавал последние, четкие распоряжения своим людям. В нем что-то хрустнуло, надломилось и срослось заново. Криво, как плохо вправленный перелом, но на удивление крепко. Рядом с ним, заложив за спину свои чудовищные ручищи, неподвижной скалой возвышался Таллос. Он хмуро оглядывал элегантные шпили усадьбы, и в его взгляде уже не было той слепой, классовой ненависти. Была мрачная сосредоточенность человека, нашедшего цель поважнее, чем сжечь очередной дворец.
Я подошел к Кларку. «Готов?»
Он обернулся. На долю секунды в его глазах мелькнул тот самый первобытный страх, который я видел в Дальнегорске. Он тут же его задавил, спрятал под маской решимости. «Нет. Но это уже неважно, правда?»
«Неважно», — согласился я и протянул ему руку. Его ладонь была холодной, но рукопожатие — крепким. «Не дай им сожрать себя. Ни тем, кто снаружи, ни тем, кто внутри. Возвращайся с победой. Или не возвращайся вообще».
Он криво усмехнулся. «Спасибо. За все, пап».
Что-то внутри екнуло, неприятно и тепло одновременно. *М-да, дожили. Папаша.* Я лишь молча кивнул, не находя слов. Таллос перевел на меня тяжелый взгляд. «Мы вернем наш дом, чужак».
«Сначала постройте новый, — ответил я, глядя ему в глаза. — Из того, что осталось от старого. И не зови меня чужаком. Меня зовут Макс».
Он хмыкнул, что, видимо, было высшим проявлением дружелюбия, на которое он способен. «Когда вернемся, Макс, выпьешь с нами шахтерского пойла. Если кишки не сгорят, значит, свой».
В стороне, у главных ворот, ждала Иди. С ней было всего двое проводников, суровых и молчаливых, как скалы, на которых они выросли. Она не брала с собой ни стражи, ни свиты. Ее оружием и ее броней была она сама. Риты и Шелли рядом не было — они попрощались с ней раньше, по-женски, без лишних свидетелей и моих неуклюжих комментариев. Я подошел к ней. Воздух вокруг нее казался другим. Более разреженным и чистым.
«Может, все-таки передумаешь? — мой голос прозвучал глухо и неубедительно даже для меня самого. — Полетишь с нами. Там хотя бы есть шанс пробиться силой».
«Там — сила, — она посмотрела на уродливый силуэт „Странника“, а потом на меня. — А здесь — вера. Им сейчас нужнее она. И мне тоже». Она протянула руку и коснулась моей щеки. Ее пальцы были холодными, как лед, но прикосновение обожгло, оставив на коже фантомный след. «Шум утих, Макс. Но тишина тоже бывает тяжелой. Я должна наполнить ее смыслом. Иначе она меня поглотит».
Она не договорила. И не нужно было. Я видел пропасть за этой тишиной. Пропасть, в которую она заглядывала всю свою жизнь.
«Будь осторожна», — это было все, что я смог выдавить из себя. Жалкие, банальные слова.
«Ты тоже, — она слабо улыбнулась, и в этой улыбке было больше печали, чем радости. — Я буду ждать».
Она развернулась и пошла к воротам, не оглядываясь. Легкая, почти невесомая фигурка в простом дорожном плаще, идущая навстречу ледяным пустошам. Идущая в пасть к дикарям, чтобы просить их умереть за мир, который они презирали. Я смотрел ей вслед, пока она не превратилась в точку и не исчезла. И впервые за долгое время мне стало по-настоящему страшно.
