Успех был грандиозный! Истинные ценители вокала аплодировали стоя.
За кулисами артисты поздравляли с дебютом, а Леонид Витальевич вручил букет нежных роз. После концерта последовал банкет, а затем слегка пьяненький Собинов вызвался отвезти Чайку на своем моторе до гостиницы. Час был поздний, а выпитое шампанское кружило головы, и он остался в ее номере до утра. Ася уже не была наивной, понимала, что в жизни дамского любимца Собинова, это всего лишь эпизод, один из многих. Она, как и многие женщины, не устояла перед его обаянием, но сознавала, что самое ценное, на что может рассчитывать, это дружба с великим певцом. Ею Ася дорожила безмерно.
Наутро завтракали вместе в ресторане гостиницы. Просматривая свежие газеты, Леонид Витальевич прочитал отзыв о вчерашнем концерте. Рецензент написал, что среди великих певцов каким-то образом затесалась кафешантанная певичка Бартошевская. Собинов рассердился: «Этот писака за кого меня принимает? Придется объяснить, что я, Собинов, тоже кое-что в пении понимаю!», и сразу после завтрака он поехал в редакцию разбираться с незадачливым журналистом. На следующий день в свежем номере этой газеты была новая статья с извинениями в адрес певицы и признанием ее успеха. Этот поступок великого певца сразу поставил молодую певицу в один ряд с признанными артистами, сделал ее известной.
Жизнь Аси круто изменилась. Собинов предложил ей совместный гастрольный тур по России. Города, театры, лучшие гостиницы замелькали, как в калейдоскопе. Проснувшись поутру в гостиничном номере, Ася не сразу вспоминала, в каком городе сегодня находится. Пришла известность, значительные гонорары. Вчерашняя крестьянка не знала, что делать с такими деньгами. Ее туалеты заблистали жемчугами, в ушах, на пальцах сияли бриллианты. Поклонники караулили после концертов возле служебного выхода. Номера в гостинице были похожи на цветущие оранжереи. Асе казалось, что она спит и никак не может, да и не хочет выбраться из этого ошеломительного сна.[3]
Сентябрь. Еще вполне по-летнему жаркий ялтинский полдень. Легкий бриз едва колышет штору в распахнутых окнах гостиничного номера, наполняя его запахами моря, нагретых солнцем трав. На чайном столике остатки ресторанного завтрака. С улицы доносится шум проезжающих экипажей, голоса, чей-то смех. День в разгаре, а у Аси он только начался. Она неспешно расчесывает густые темно-русые волосы, сидя перед зеркалом. Видели бы ее сейчас родные! Им приходится вставать затемно, тяжко трудиться от зари до зари, а она привыкла ложиться спать за полночь, вставать к обеду. Только родные далеко, да и вспоминают ли ее? Уж несколько лет, как не бывала она в Яковлевской слободе.
Много ли общего между той босоногой слободской девчонкой в затрапезном платьишке и этой дивой в атласном пеньюаре? Та Аська мечтала хоть одним глазком увидеть теплые края, куда улетали на зиму журавли. И ведь сбылось: Ялта, море, пальмы, да вот напасть – этим ее уже не удивить. Меняются города, но каждый день похож на другой: концерты, праздная публика, ресторанная еда, мелькание гостиничных номеров. Все временное и в то же время порядком надоевшее, утратившее прелесть новизны. Чего она хочет? Сама не знает…
Посыльный принес записку Собинова, а в ней пригласительный билет на домашний концерт на царскую дачу в Ливадии, на обороте приписка: «Мы приглашены петь перед семьей императора. Заеду за тобой к четырем часам пополудни, будь готова». У Аси перехватило дыхание, закружилась голова. Петь перед императором! Могла ли она такое вообразить, бывшая девочка-сиротка из церковного хора?
Около четырех часов дня перед гостиницей остановился щегольской экипаж. Собинов в легком белом костюме взбежал по ступеням крыльца и через минуту вошел в номер. Увидев Асю в ее лучшем концертном наряде – парчовом с золотым шитьем сарафане и расшитом жемчугами кокошнике, присвистнул:
– Да разве ж можно ехать в Ливадию по жаре в таком виде? Ты ж вспотеешь хуже лошади!
– Так ведь перед царской семьей буду петь, – растерянно оправдывалась Ася.
– Вот именно, а наш император, равно как и императрица, предпочитают разумную простоту и комфорт. Помпезность у них не в чести. Сама увидишь.
Леонид распахнул дверцы шифоньера и извлек летнее платье из белой кисеи, лиф которого украшала гирлянда из мелких шелковых розочек.
– Надень это, в самый раз будет. А волосы заплети в косу. У тебя десять минут. Жду в пролетке.
Ася быстро переоделась, косу уложила короной вкруг головы. Суета на время затмила волнение, ехали словно на обычную прогулку, перекидываясь легкой дружеской болтовней, любуясь видами южного Крыма, морскими пейзажами. Но стоило Асе ступить на территорию царской дачи, как волнение с новой силой обрушилось на нее, и она уже плохо понимала, что говорит ей спутник. Впрочем, он тоже примолк, сосредоточился, волнение Аси передалось и ему.