Жизнь и смерть. Они идут бок о бок. Они так близки, что почти соприкасаются друг с другом. Это я понял в раннем детстве ещё. Тогда я ассоциировал жизнь со светом и Богом, а смерть – с ангелом в тёмном. Тогда я и встретился с ними. Если не брать в расчёт время в утробе матери и грудной период, которые помню вспышками в стиле сюрреализма, то первые взаимоотношения со светом и чернотой произошли в пятилетнем возрасте. Такие знаменательные встречи невозможно забыть. Мне – мальчику, отроду всего-то пяти лет – явилась собственной персоной Смерть! Её в любом возрасте ни с чем или ни с кем не спутаешь. А дело было так. Старший брат готовил уроки, что происходило весьма редко. Средний брат где-то бегал на улице. Родители ушли куда-то в гости. За окном уже начало заметно темнеть, дело шло к ночи. На дворе стояла весна. Я, как обычно, играл сам с собой у противоположной стенки от стола, где старший брат что-то там выписывал из учебника. Сколько помню себя, любимым занятием моим были беседы. Беседы со всем, что окружало меня на тот момент, будь то небо или земля, муравей или паучок, дерево или травинка, камень или просто стена. Но больше всего мне нравились диалоги, которые происходили внутри меня, я разговаривал с тем, кто пребывал во мне на тот момент. Он всегда был без имени, без пола, без чёткого образа. Таинственный, всё знающий некто, но ужасно немногословный. Иногда наши беседы так меня увлекали, что я совершенно забывал, где нахожусь и что тут делаю. Соседки, помню, жалеючи поглядывали на меня, как им думалось, больного на голову. Так вот. Играю сам с собой, лёжа на полу. И вдруг чувствую чей-то взгляд на себе, исходящий прямо из стены, такой страшный и пронизывающе холодный. Чувствую, но не вижу ни глаз, ни того, кто смотрит. Я невольно отодвинулся от стены подальше. Но всё равно тот самый взгляд, которого не лицезрел, успел коснуться моих рук жутким холодом, который исходил от него. Они буквально оледенели. Я, лёжа на полу, замер, не зная, что предпринять. Немного времени спустя, опять же вдруг, на стене начало проявляться тёмное пятно. Оно медленно увеличивалось, при этом укрупняясь, гипнотизировало меня. Окончательно сформировавшись, пятно обрело человеческий силуэт. Его рост остановился, достигнув потолка. Судя по контуру фигуры, на ней была накидка с капюшоном, похожая на военную плащ-палатку. Меня от такого фантасмагорического ужаса слегка парализовало. Силуэт пристально смотрел, во всяком случае я так чувствовал, именно на меня. Хотя ни глаз, ни лица не было видно – одно пустое чёрное зияние из-под капюшона. От взгляда тёмной бездны из капюшона мне стало до того жутко, что я готов был вот-вот потерять сознание. Так бы и произошло, продолжай я смотреть на тень на стене. Но моё сконцентрированное внимание со стены отвлеклось на мысль, что вспыхнула, словно молния в грозовую ночь: «Это Смерть! И она пришла за мной!» Моё слегка парализованное тело после такой мысли начало каменеть. И мне, которому было-то всего пять лет от роду, открылась одна истина: человек беспомощен, по сути, перед смертью, она может прийти за ним в любой момент его жизни. В любой! Смерть неодолима для физической природы. Один из законов мироздания тогда открылся для меня: если ангел Смерти пожелает забрать с собой в неведомый мир или ещё куда кого-либо, то ничто не может помешать его намерениям. Всеми фибрами души, которая трепетала (а может быть, трепетало во мне нечто другое, не помню), я осознавал своё бессилие и беспомощность перед смертью. Осознавал и одновременно не понимал своей провинности перед косоносицей. Думая, что раз она к кому-то приходит, то, значит, тот в чём-либо виновен. Представление о смерти как о каре долгое время меня преследовало, когда я был уже взрослым. Мысли о собственной виновности перед чем-то или кем-то вспыхивали в сознании раз за разом, когда приходилось кого-то провожать в мир иной на похоронах. Детское сознание ужаснулось правде земной жизни – она не вечна! Моё сердце, готовое в любую минуту остановиться от страха, от мыслей, сжалось так сильно, что боль пронзила всю грудь и слезы сами полились из глаз ручьём. Парализовано теперь было не только тело, но и всё моё существо, поэтому я не мог ни шевельнуться, ни застонать. Бесшумно плача, я вдруг, скорее всего от отчаяния, требовательно, разумеется про себя, спросил у Смерти: «За что?» Она на мой дерзкий вопрос ничего не ответила, но стала приближаться ко мне. Она не шла. Её тень, как в фильме, где издалека на зрителей движется тепловоз, увеличиваясь до огромных размеров, двигалась медленно на меня. Будто хотела поглотить мальчишку, смеющего задавать какие-то там вопросы. Но в тот момент внутри меня что-то щёлкнуло, возможно проснулся азиатский фатализм, и я сразу успокоился и, словно философ-стоик приготовился ко всему, уже ничего не боясь. Я глядел прямо в место зияющей черноты в капюшоне, а тень остановилась у самого моего лица и пригнулась низко, чтобы, наверное, произвести впечатление или внимательней рассмотреть моё состояние. Тень Смерти не шевелилась, чего-то ожидая. Тут во мне очнулась впавшая в обморок от вида самой Смерти память. И первое, что я вспомнил, так это молитву, которую не раз читал мне вслух отец. И эту молитву я начал спокойно читать. Тень то ли от неё, то ли от чего ещё, но отпрянула немного и замерла в замешательстве, так тогда мне показалось. Паралич стал отступать. Сердце заработало в своём привычном режиме. В общем, видя такую картину, я прочёл молитву ещё раз, чем привёл тень в ещё большее замешательство. И на моих глазах произошло чудо – Свет, такой матовый, снизошёл с потолка и как бы рассеял или поглотил тень Смерти, то есть она в прямом смысле испарилась. Тень Смерти исчезла! Радостно и облегчённо вздохнув, я попробовал пошевелиться, и всё тело послушно задвигалось. Но тут произошло следующее: я заплакал уже от осознания счастливого исхода. Со слезами из меня вытек стоик, и я снова превратился в пятилетнего мальчугана, снова перепугался от осознания, что вот только что мог умереть, и опять заплакал уже от испуга. Можно всё что угодно предполагать, но я точно знаю: Смерть передумала лобзать меня своим единственным и неповторимым поцелуем из-за вмешательства Бога через Ангела Жизни, который проявился светом из потолка. Косоносица уйти-то ушла, но память о себе оставила на всю жизнь. Я навсегда запомнил её жуткий взгляд, выжегший в моём сердце, сердце мальчика, глубокую рану. Вернее, метку, напоминавшую мне постоянно о том, что она может прийти за мной в любое время. И к этому визиту надо быть готовым. И я действительно постоянно бодрствую и помню о ней, о её неизбежном визите. Тогда, не в пять лет, конечно, а чуть позже, я уверил себя в том, что миром правят не люди, а боги и духи по своему усмотрению, абсолютно вольному. Сейчас мои убеждения по поводу фатальности, исходящей с небес, несколько иные. Но вопросы, заданные тогда, остались без ответов. Если Бог послал смерть за мной, то почему передумал? Чем я пронял Его, что Он решил оставить меня на земле? Выходит, для чего-то или кого-то моя жизнь оказалась нужна, хотя перед этим она висела на волоске, обречённая первоначальным решением свыше. Чем больше я взрослел, тем яснее сквозь пелену повседневной суеты различал картину общечеловеческого бытия – она, что было для меня потрясением, творилась кистью, как мне тогда казалось, невидимого художника, а не самими людьми. И по всему выходило, что такие философские определения, как фатум, карма, рок, удел, были не просто словами, а страшной по своей необратимости игрой богов и духов. Потрясение усиливалось ещё и обстоятельствами, подтверждающими неведение людей об истинном кузнеце, кующем счастье для каждого в отдельности человека. Внешне так и выглядело, так как люди жили беспечно и бездумно. Но я не мог допустить мысли, что люди всего этого, игр богов, не знают и не подозревают. Многие знают наверняка, видят или чувствуют, по-разному себя ведут. По-разному противостоят навязчивой необратимости. Внешнее поведение человека не характеризует его сущности, это всего лишь следствие завуалированной действительной причины, побуждающей к действиям, пусть и регулярным. И она, та, что побуждает к динамическим движениям жизни, всегда прячется в глубине сознания или подсознания человека. Кто о том не задумывается, а делает поспешные выводы, тот искренне удивляется, например, почему это одни впадают в агрессию, другие в апатию без видимых причин. А всамделишная причина всегда скрыта, вполне возможно, что и от самого человека. При таком раскладе динамические движения жизни невозможны без ошибок, то есть без неосознанных грехов. А есть и такие фрукты, кому сознательный грех – мать родна. Стоп. А при чём здесь грех, тем более сознательный? Похоже, не при чём. А слово-то прицепилось. А может, это не слово прицепилось, а может, это во мне пробуждается или созревает греховное нечто, всё время заставляя упоминать его? Как мне реагировать на эту подозрительную повторяемость? Откуда она? Или отчего она появляется? Может быть оттого, что мои думы, не сотканные между собой, противоречивы? От этого теряю нить начала своих дум и скачу от темы к теме, которые порой никак не связаны между собой. И блуждаю среди трёх сосен.
