– Идиот, – прорычал Нуриэль, заливая в него очередную порцию бальзама, а тот лишь хрипел, будто загнанная лошадь, готовая вот-вот откинуть копыта. – Я же предупреждал, закончишь считать – погибнешь, а у меня нет большого желания разделять твою участь из-за глупости.
– Аврора, – прошипел он, взглянув на хрупкую девичью фигуру, истекающую кровью подле него. Инстинктивным желанием было протянуть к ней руку, чтобы проверить бьется ли ее сердце или нет, но конечности будто налились свинцом. Постепенно его обступила тьма, и Асмодей начал проваливаться в забытье. Последним, что он услышал, были слова Нуриэля: «Девчонка – не моя забота!», а потом пустота. Мир рухнул! А точнее рухнуло сознание, утратив связь с реальностью.
***
Самое жуткое после страшного сна – это возвращение к реальности. Тот пугающий момент, когда разум еще не представляет, является ли увиденное в потусторонних мирах явью или эфемерной иллюзией. Невольно человека начинает охватывать некое волнение: страх открыть глаза, потому что в глубине души гнездится ощущение, что очнувшись от одного кошмара, погрузишься в новый. Но Аврора привыкла к кошмарам. Они стали неотъемлемой частью ее жизни – ежедневным наказанием, впрочем, реалии бодрствования им ничуть не уступали. Но сейчас что-то изменилось, внесло некоторый сумбур в ее сознание.
Пребывая в объятиях Морфея, она не чувствовала той раздирающей боли, истерзанная первородной пустошью душа успокоилась, а сердце отбивало в груди мерный ритм. Неужели она получила прощение? Неужели ангелы подарили ей краткий миг лишенного сновидений покоя? Или, может, все ошибались: может падение в пустоту – это еще не конец, и она через страдания перешла в новую сферу бытия? По мере пробуждения эти вопросы начали завладевать ее сознанием, но девушка только сильнее зажмурилась. Вдруг это лишь приятный сон – издевка над измученным разумом, после которой на нее обрушится неподъемный груз мук и истязаний. Но время непреклонно, и как бы ни был силен страх перед возвращением в реальность, неизбежность была стократ сильнее.
Первое, что почувствовала Аврора, это теплое дыхание на своей шее. Постепенно к этому добавлялись и иные ощущения: тяжесть на груди, трение хлопковых простыней на обнаженной коже. В целом, ничего страшного не происходило. А потому она решилась на следующий шаг – открыть глаза.
– «Асмодей», – шепнула она сама себе, не смея произнести вслух имя своего повелителя. За годы, проведенные в его пещере, девушка впервые видела могущественного князя Ада погруженным в такой глубокий сон. Его лик был безмятежен, тело расслаблено, а тяжелая рука покоилась на ее груди. Поражало то, сколь беззащитным демон выглядел в эту секунду, хотя, возможно это просто видимость. Очевидным для нее было другое: это его обжигающее дыхание вернуло ее к жизни, его голос прорывался сквозь мрак пустоши. Пустошь! Жуткие воспоминания в одночасье заполонили ее разум. Тем вечером, когда Абаддон проник в обитель владыки блуда, Аврора, пытаясь защитить книги учета, прыгнула во мрак неизвестности. С того момента единственной ее реальностью стала нестерпимая боль, но сейчас она познала грани другой реалии, той, где она лежала в объятиях Асмодея, но как такое могло произойти? Судьба столько раз протягивала ей руку: ту, что забирает, а не дает. Это чувство было ей хорошо знакомо, о нем напоминали шрамы, избороздившие душу, но здесь было совсем иное ощущение. Закрыв глаза, девушка попыталась прислушаться к голосу собственного сердца. Оно было живо, оно любило, но каждый его удар знаменовал скорбь и утрату. Такова была цена, уплаченная за призрачную возможность покинуть первобытный мрак, и она заплатила ее сполна, оставив на пустоши часть собственной души.
Потому ее сердце проливало кровавые слезы, зная наперед ту истину, которую Авроре только предстояло постичь. Она вернулась, но ей уже никогда не стать прежней, ибо пустота была утонченной ценительницей прекрасного: сначала высасывая из души радость, искренность и отзывчивость: все доброе и светлое – то, что не смог выжечь огонь Преисподней, а уж потом довольствовалась остальным. Какую жертву на алтарь этой ненасытной стервятницы возложила Аврора, могло показать лишь время, а оно уж точно заберет свое сполна, отдав несчастную на растерзание порокам. Неизвестным было лишь то, сколь глубока будет бездна этой трагедии.
