Собственно, говоря о тайне, Асмодей даже представить не мог, что его враг проявит подобную жестокость к своим же слугам. Да, очевидно верность была для него пустым звуком. Мертвое тело, мертвое сердце, мертвая душа… что еще ждать от такого исчадия Ада.
Глупо было убивать хороших воинов накануне грядущей битвы, но как говорится: «в чужой монастырь со своим уставом не ходят». А потому князь блуда молча перешагнул через окровавленные тела, впервые за долгие века переступая порог этой обители.
К слову, за пятьсот лет здесь ничего не изменилось. Каждый зал все так же пропитывал дух обреченности, страха и смерти. Стены затягивали пласты человеческой кожи, кругом в абсолютном беспорядке, сваленные, будто хлам, валялись старые доспехи и щиты павших воинов, некоторые до сих пор хранили на себе кровавую печать смерти, а другие и вовсе стали могилой для несчастных душ, все еще томящихся в стальных оковах. Кругом валялись человеческие черепа, в которых, будто в канделябрах, пылали свечи, рисуя поистине устрашающую картину безысходности. Ничего удивительного в том, что гости не жаловали обитель демона. Как вообще можно было существовать в такой берлоге?!
Души несчастных грешников, истерзанные постоянными пытками, бесцельно сновали из угла в угол, затягивая скорбную песнь, которая, очевидно, услаждала слух хозяина пещеры, хотя для остальных была сродни страшной пытке, способной обратить в безумие любого. Да, в сравнении с этим местом обитель Асмодея превращалась для грешников в благословение небес.
Очевидно, сам Абаддон считал, что коль уж священное пламя и страдания очищают души, нужно утроить наказания таким образом, чтобы несчастные в мучеников превращались, да в цене росли. И если Асмодей, будучи изощренным ценителем прекрасного, разумеется на свой манер, не терпел в доме грязи, стонов и крови, не экономя на целительном бальзаме, то Абаддон напротив, предпочитал картину запустения и мертвецкий смрад.
Мебелью Владыке Гнева служили выточенные из камня стулья и столы, украшенные белоснежной костью, а ложе более походило на жертвенный алтарь, где на залитых кровью простынях корчились жертвы: распятые, будто на кресте, они стонали и молили о пощаде, каялись в грехах и призывали в помощь высшие силы.
В самом центре опочивальни, подвешенный на серебряном крюке, с гримасой страха, застывшей на прекрасном лице, изнемогал юноша лет двадцати. Его каштановые волосы, струящиеся по плечам, обагрила кровь, стекающая из разодранной раны на шее. Алый ручеек, поддавшись закону притяжения, обогнув ключицу и рельефную грудь, прочертил борозду по поджарому животу, бедрам и, пробежав по ногам, заливал каменные плиты, где жадные до крови адские псы слизывали живительную влагу. То и дело они сцеплялись друг с другом, злобно клацали зубами в попытках отогнать своих сородичей от желанной жертвы. Бросив мимолетный взгляд на грешника, Асмодей молча уселся на холодное гранитное кресло у камина.
— Не одобряешь? — лукаво фыркнул Абаддон, кивнув в сторону истерзанного юноши. — На его место я рассчитывал поместить другой бриллиант. Страдания еще больше огранили бы эту душу, заставив сиять всеми гранями своей чистоты. Ты мог бы удвоить ее стоимость, а вместо этого опорочил! Никогда не понимал подобной расточительности! Похоть не делает тебе чести!
— Я пришел сюда не об этом говорить! — холодно произнес Асмодей, стараясь игнорировать эти нападки. — Убери их, я желаю говорить наедине!
— Поверь, даже в самых страшных пытках никто из них не выдаст моих тайн, ибо они прекрасно понимают, что еще ни один демон в Аду не накажет их сильнее.
Асмодей сидел недвижно и молчаливо, всем своим видом давая понять, что не произнесет ни слова, пока его условия не будут выполнены. Какое-то время они смиряли друг друга оценочными взглядами, но потом любопытство Абаддон все же взяло верх над упрямством. Князь блуда был последним, кого он ожидал увидеть в своей обители и едва ли бы пришел, чтобы поговорить о выплате злополучного долга. Нет, для этого он направил бы Дэлеб или Аластора. А здесь нечто более серьезное. И эта атмосфера таинственности лишь подогревала интерес пещерного владыки.
Вставая против измученного юноши, демон положил ладонь на его грудь, из которой вырвалось серебристое сияние. Раскрыв рот, Абаддон начал медленно, со знанием дела, втягивать в себя тонкие петельки энергии, пока не осушил сосуд до дна. Издав последний стон, парень обмяк в своих оковах, свесив голову на грудь, а потом начал растворяться, таять на глазах, пока от него не осталось даже следа, и лишь серебряные оковы, потерявшие свою жертву, покачивались в тишине, а адские гончие разочарованно скулили, поджав в страхе хвосты.
— Не хотел я, чтобы он так легко отделался, но что не сделаешь ради великого дела! — с издевкой произнес демон. — А эта, — Абаддон указал на обнаженную девушку, рыдавшую на кровати, — твоя. Прошу, раздели со мной трапезу!
— Я не голоден, — ответил Асмодей, даже головы не повернув в сторону окровавленного ложа.