На это Аспазия возражала, что те, кто вводит других в царство суеверия и мечтательности, сами очень часто бывают совершенно свободны от тех суеверий, которые внушают другим.
– Часто также случается, – говорила она, – что носители и передаватели священных тайн, похожи на вьючных животных, переносящих священную посуду, необходимую для совершения таинств, и на которых ни мало не переходит священная благодать, которую они перевозят для других.
– И, – кончила она, – беззаботный Гиппоникос, как мне кажется, принадлежит к числу последних.
Что касается до самого Гиппоникоса, то он гордился своим титулом Дадуха, так как с этим званием был связан большой почет, но к тому, что действительно было связано с этим званием, что исходило из него, к этому он не чувствовал никакого внутреннего влечения, никакой склонности и исполнял эту обязанность только потому, что, по своему происхождению, принадлежал к роду, из которого избирались элевсинские Дадухи.
Он защищал перед супругой Перикла таинства, в которых хотя принимал участие, но только чисто внешне.
Затем он повел ее, чтобы показать ей картину, украшавшую его столовую. Это была картина работы Полигнота и представляла посещение Одиссеем царства теней. Гадес был нарисован со всеми его ужасами и между бледными тенями бесстрашно двигался еще живой царь Итаки.
Когда Перикл осматривал вместе с Аспазией эту картину, он сейчас заметил, как посвященный, что многие подробности этой картины имеют отношение к элевсинским мистериям. Гиппоникос подтвердил это и сказал Аспазии:
– Насколько нам дозволено открывать тайны, чтобы я мог сказать, что путь к священному элевсинскому свету ведет через Гадес, через все ужасы Эреба. Что же касается непосвященных и тех, которые упрямо презирают таинства и не желают быть в них посвященными, то их судьба в подземном мире достаточно наглядно изображена на этой картине.
Так говорил Гиппоникос и серьезно советовал Аспазии дозволить посвятить себя, напоминая ей, что по всеобщему убеждению эллинов, те, которые посвящены в элевсинские тайны Деметры, после смерти обитают в священных полях, тогда как непосвященные осуждены на вечные времена витать в ужасном мраке и пустоте.
– Я часто слышала это, – сказала Аспазия, – и это всегда производило на меня такое впечатление, как если бы кто-нибудь стал извлекать негармоничные звуки из ненастроенной арфы или же стал водить железом по стеклу. Удивительно, к каким вещам может привыкнуть эллинский слух! Я знаю, что есть люди, которые, чувствуя приближение конца, приказывают скорее посвятить себя и многие спешат посвятить в эти таинства своих детей в еще нежном возрасте.
– Однако, я сам посвящен в них, – сказал Перикл, – как почти все афиняне и охотно желал бы разделить с тобой и эту тайну, как и все другие.
– Я вполне понимаю, – возразила Аспазия, – что люди неразвитые посвящаются из суеверия, а развитые из любопытства, а что касается любопытства, то я, как женщина, имею на него двойное право. Что должна я сделать, Гиппоникос, чтобы быть посвященной?
– Это очень легко, – сказал Гиппоникос, – ты отправишься в будущем же году на празднество малых элевсинских мистерий в Афинах, получишь ручательство, как уже посвященная малым посвящением и через полгода явишься сюда из Афин, с торжественным элевсинским шествием, чтобы получить большое посвящение и узнать действительные тайны.
– Как! – вскричала Аспазия, – я должна так долго сдерживать мое любопытство! Я должна ждать малых элевсинских мистерий и затем ждать еще полгода, прежде чем мне откроются здешние таинства! Разве ты не Дадух, Гиппоникос? Разве ты не можешь, как таковой, сделать мне снисхождение и прямо, сразу посвятить меня большим посвящением?
– Невозможно! – возразил Гиппоникос.
– Что тебя удерживает? – спросила Аспазия.
– Промежуток между двумя посвящениями установлен обычаем, – сказал Дадух.
– Ты можешь помочь мне обойти этот священный обычай, если захочешь! вскричала Аспазия.
– Гиерофант, человек суровый и серьезный, вроде афинского Диопита, возразил Гиппоникос. – Неужели я должен навлечь на себя гнев этого высшего жреца?
Аспазия настаивала на своем требовании, но Дадух повторил свое «невозможно». Он был враг всяких недоразумений и не чувствовал ни малейшего желания восстановить против себя всю касту элевсинских жрецов и нарушить свое спокойствие и мир.
На следующий день в Элевсин явилось торжественное шествие из Афин.
Перикл и Аспазия находились вместе с Гиппоникосом в числе зрителей пришедшей многотысячной толпы.
В то время, как взгляд Аспазии скользил по двигавшимся в шествии святыням, украшенным миртами, по плугам и всевозможным земледельческим орудиям, которые несли на руках, в честь посылающей плодородие Деметры, вдруг ей попалось на глаза, освещенное факелами (так как шествие явилось ночью) лицо Телезиппы.
