— Ты часам к семи будь дома. Есть тема.
И Семен сделал вдруг вид такой таинственный, что оборжаться.
— Ладно, — улыбнулся я. — Загадками говоришь, Антоныч.
— Все разгадается! — он взмахнул рукой. — А Серый с Радоном не месте, не знаешь?
— Не знаю.
— Ага… Пойду, взгляну!
И он медведем попер по коридору.
А я, кажется, смекнул, какая тут загадка…
ГЛАВА 3
Я, кажется, понял, на что намекал Семен. Он и тогда, в «прошлой жизни», чудил до горизонта. Раззудись, плечо, размахнись, рука. Обожал широкие жесты. И не только потому, что упивался всемогуществом, хотя и это было тоже. Бесспорно. Но ему страшно нравилось доставлять радость. Чтобы людям было хорошо. Сам от этого кайфовал. Вот такой был бескорыстный чувак. И что ведь интересно: к людям похожего толка как бы сами собою деньги липнут, без всяких усилий. Вот и наш Антоныч… Он так бурно возник в нашей жизни, что через неделю казалось, будто он был всегда. И всегда его было очень много. И по объему, и по шуму, и по информационным бурям… Каждый миг его присутствия делал жизнь нескучной, скажем так. Что вовсе не значит — веселой. Нет. Иной раз это вызывало у окружающих острый душевный геморрой. Но скучно не было никогда.
Ну, а кроме шуток — Семен Топильский каким-то образом, неизвестно каким, оказался лицом, приближенным к первому секретарю Тираспольского горкома КПСС, лицу вполне влиятельному. После смуты 1991 года, то есть после распада СССР, это лицо очень резонно послало в промежность независимую Молдову, в которой началась своя смута. По сути, гражданская война. Естественно, лицо отчалило оттуда с деньгами. Большими. Наверное, даже очень большими по меркам тех лет. «Золото партии» — острили мы тогда и, видимо, даже были недалеки от истины. Вот с этим золотом секретарь очутился в Москве, а с ним и Антоныч в неопределенной роли. Референт, адъютант, порученец?.. Где-то, как-то, вроде. Но тоже при деньгах. Небольшой золотой ручеек оттопырился и ему, а в Москве начала 90-х это значило возможность удалой веселухи.
В общагу нашу Семен попал случайно. Бывший молдавский коммунист (он прихватил с собой и одну мамзель-прилипалу, а еще пару таких же кинул в Тирасполе, предварительно накормив сказками-обещалками) снял квартиру аж на Пречистенке, а его жизнерадостный референт, разумно решив недельку как-нибудь перекантоваться, зарулил в первое попавшееся общежитие. Вернее, на так называемый «гостиничный этаж». В эти путаные времена учебные заведения выживали как могли, в том числе перепрофилируя общежития под гостиницы, привлекательные по цене… У нас так переделали два верхних этажа, сделав там номера разной степени комфортности. Антоныч заселился в «люкс», то есть целый блок на одного. На пятнадцатом этаже. И будучи запредельно коммуникабельным человеком, через пару дней он стал своим в доску для всех жильцов, особенно для аспирантского сообщества. Надо полагать, что его поразила интеллектуально-богемная атмосфера раскованности, остроумия, свободных нравов, ночных посиделок под спиртное и преферанс… Так и прикипел к нашей компании, и застрял в общежитии надолго. Просто от души.
Все это вспомнилось мне. И еще другое: ведь он, Антоныч, расплатился со мной за перевозку вещей — а я шабашил экспедитором в довольно преуспевающей коммерческой фирме, занимавшейся всем, что подвернется. По большей части это была торговля стройматериалами. Начальство мне доверяло полностью, в моем распоряжении был фургончик «Москвич» ИЖ-2715, на нем я колесил по Москве и Подмосковью, развозя… да чего только не развозя! Ну, вот и Антонычу, выходит, подмогнул — чего в «первом пришествии» не было. Это точно.
А тут есть.
Ну да: на то и ветви времени, чтобы в них кое-что ветвилось. И меня сюда вернуло не потому, что Вселенная дура. А для того, чтобы я изменил нечто. И я знаю, что.
Шестое октября! Сегодня шестое октября. Конечно, не случайно. Конечно, мне дано время исправить то, что я не смог сделать тогда. А сейчас, умудренный прожитой жизнью, переживший потерю самых близких — я должен их спасти. Да, мне до конца непонятен этот замысел Мироздания. Но ясна моя личная задача. А раз так, значит — выполнять!
— Есть, — вполголоса сказал я себе, спустившись на первый этаж. И чуть усмехнулся.
Здесь густо пахло кухней, хотя как таковой кухни не было. Был буфет. Или, можно сказать, небольшое кафе на четыре-пять столиков. Помещение, отгороженное от холла некапитальной остекленной стенкой. Привозили готовые блюда, сосиски, напитки, можно было сделать чай-кофе. Не ахти что, но перекусить можно.
Проходя мимо, я покосился туда. Ну надо же! И буфетчик тот же самый — «Борода». Не знал и не знаю имени-фамилии, хотя все мои здешние годы он подвизался за стойкой. Коренастый бородатый мужик лет за тридцать… И холл тот же самый, с телефоном-автоматом, многоярусным ящиком для писем, заметно подзапущенное, заждавшееся ремонта помещение. Ветхая бабушка-охранница на входе. Все ожило, все такое знакомое, настоящее, будто не было тех многих, многих лет и перемен моей судьбы… Ладно! Работаем.