Но я сейчас явственно понял, что на белом свете есть нечто посильнее самой кондовой эмпирики. Он! Он! Тот самый! — звенела во мне незримая струна, вскипала жестокая радость — не знаю, как точнее назвать это чувство, но где-то так.
Девушка свернула с центральной аллеи вправо, на второстепенную. Окинула безмятежным взором окрестности. Заметила чмыря в кепке?.. Не знаю. Если и заметила, то виду не подала.
Мне показалось, он ускорил шаг. Я тоже прибавил. Быть может, слишком явно. Но он не оглянулся. Он навел радар на свою цель — и все, оглох, очумел, выпал из мира людей. В нем включился упырь. Потусторонняя сущность. Он даже изменился как-то, сука! Спина сильнее обрела хищную сутулость, шаг стал стелющимся — ну правда, какой-то зловещий стиль, пугающая грация движений!.. И он явно ускорил шаг.
И я невольно заспешил. Хотя и так бы не отстал от него — ну куда тут отставать! Все, вцепился, перехватчик МИГ-31. Не уйдет!
И тут я споткнулся. Не знаю обо что. Носком правого ботинка задел не то камушек, не то какую-то выбоинку. Запнулся, неловко взмахнул руками. Вырвалось:
— А, мать твою!
И шедший впереди вздрогнул, враз растеряв всю инфернальную эстетику. Обернулся через левое плечо, несуразно задрав его — я увидал над неловко вздернутым погоном курточки вытаращенный глаз и вскинутую бровь.
Не знаю, что там сомкнулось-вспыхнуло в его башке. Но увидав меня, он… бросился бежать.
Просто метнулся вбок, не разбирая пути. Вправо. Помчался по подстриженному газону в сторону зарослей.
Какая мысль овладела им? Может, и никакой. Просто страх, мгновенно полыхнувший от долгого напряжения, да и от всей психической отравы, за много лет превратившей его душу в подземелье демонов. Этот ужас и бросил его бежать, не размышляя.
Да ведь и я не больно думал. Секунда — и уже лечу вслед. И ору:
— Стой! Стой, паскуда!..
Наверное, никогда еще благоприличное поместье Шереметьевых не слыхало столь лютых криков.
Краем глаза вроде бы я заметил, что фланировавшая барышня тоже несется в погоню. Но это не точно.
Мне было не до нее. Догнать! Догнать! — одна мысль.
Я и догонял. Расстояние сокращалось, да и куда он бежал? — черт знает. Ну добежал бы до кустов, а там что?..
Впрочем, все это осталось пустыми вопросами без ответов. Ответ я дал иначе. Без слов.
Беглеца я настигал бесповоротно. Без шансов для него. И когда расстояние сократилось до полутора метров, я включил форсаж. То есть резко бросил себя вперед — и четкой подсечкой под левую голень заплел ему ноги.
Типичный такой хулиганский прием футбольного защитника. В матчах арбитры за это стараются сурово карать. Но здесь не футбол, судей нет. И жестко сбитый с ног преступник мешком плюхнулся на траву.
Я про себя без обиняков называл его «преступником», хотя, конечно, формально был не прав. Но я о том не думал — прав, не прав. Когда он грохнулся, я налетел на него сверху с грозовым криком:
— Лежать! Лежать, не двигаться, тварь, руки за голову!
Вообще, в эти секунды все точно ускорилось, даже перевернулось — потом я к собственному изумлению толком не мог вспомнить суть и последовательность всего произошедшего. Помню свой ярый крик, его искаженное злобой и страхом лицо… потом провал, потом женский голос рядом, срывающийся, но решительный:
— Брось нож! Милиция! Брось! Стрелять буду!..
И задыхающийся жидкий лепет в ответ:
— Это самооборона… Я не знал! Понятия не имел… на меня набросились…
— Никто на тебя не бросался! Ты меня преследовал, я же видела! Извращенец паршивый… Мы тут на тебя и охотимся!
— Я… нет, постойте…
— Стоит хрен в спальне! — рявкнул я, не заботясь о женских ушах. — Ты письмо писал — поймайте меня, если сможете? Умнее всех, да? И что, думал, мы не догадаемся⁈
Говоря это, я уже боковым зрением улавливал спешащие к нам фигуры, слышал их топот, голоса:
— Серега, быстрей! Взяли, кажется…
Невзрачное лицо задержанного исказилось в ужасе.
— Письмо?..
— Ага! — торжествующе вскричал я. — Думал — не поймем твоих шифровок? Придурок!
— Какое письмо?.. — удивилась девушка-милиционер, но я отмахнулся:
— Это неважно! Он знает. Видите, какая рожа гнусная?
— Да уж… Он вас сильно ранил?
Теперь удивился я:
— Ранил?
И только тут сообразил, что левая рука у меня влажная и липкая какая-то, а еще через секунду увидел, что рукав повыше запястья и кисть в крови. Боли совершенно не ощущал.
— Надо же, — отметил я без эмоций.
Тут подбежали опера с криками:
— Мордой вниз! Руки за спину! Живо, с-сука! Это он?
Последний вопрос был обращен к моей невольной напарнице.
— Он самый, — устало ответила она. — Нож выхватил, вон ранил нашего.
Оружие и правда валялось рядом — складной туристический нож-универсал: клинок, ложка, вилка, открывашка, все на одной рукоятке. Как этот козлина успел его раскрыть⁈ Или открытым держал в кармане?..
— Ты как, брат? — склонился ко мне один из оперов. — Ты вообще откуда?
— Внештатник, — правой рукой я слазил в карман, достал «ксиву», показал.
— Ты смотри-ка, — удивился опер. — А как ты тут оказался⁈
— Серега! — вдруг окликнули сзади. — Все нормально. Это мой подшефный.
К нам спешил Гринев.