Неожиданно мой взгляд упал на черную бархатную штору, за которой я предполагал окно, и мне невыразимо захотелось поскорее отодвинуть ее, и я потянулся к шторе и резко, не задумываясь, отдернул ее в сторону — всю!
Яркий солнечный свет будто воспламенил меня с ног до головы! Передо мною действительно было окно, мое окно, выходящее на зимнюю улицу утра.
Я обернулся, огляделся по сторонам, но, вместо космического пространства, я теперь находился у окна в своей комнате.
Но я вспомнил! Бумаги из папки!..
И тут я сладостно ощутил несколько листков бумаги в своей руке.
"Господи!
Они со мной!.." — подумал я.
Я тут же принялся читать их.
Они были написаны моим почерком.
С трудом расшифровывая всевозможные исправления, я торопливо переписал все, что мог, в общую тетрадь, я очень боялся, что эти бумаги растают, растворятся, мне даже некогда было вдумываться в то, что я переписывал. Но когда последняя строчка, слово, оказались переписанными на чистовик, в тетрадь, я успокоился, отлистнул несколько страничек назад и впервые прикоснулся к содержанию, и в моей голове зазвучали стихи, мои стихи, из Астральной библиотеки!
Кто?..
Бегу по ласковым дорогам
И по шипам воспоминаний.
Там пыль столбом стоит, ей-Богу,
В крови шипы: и все же — манит…
Как сон.
И кто меня разбудит…
И даже ночью — чья-то сила!
Я сплю и вижу то, что будет!
А значит «будет» — тоже было!..
Я в чьей-то памяти живущий!
Сегодня, может, в умиленье,
Моей судьбы: просторы, гущи
Он вспоминает на мгновенье…
Иллюзия
Мы — узники, мы время заучили,
Мы думаем, что время приручили…
С наручными часами неразлучники.
Одело время нам уже наручники!..
Убеждай себя
Пока хоть что-то отрицаю:
Во мне от мира в стороне
Лишь мира отблески мерцают.
Весь мир вместился бы во мне…
А потом…
Все будет: жизнь, и будет смерть, потом…
Вначале не желаем — не иначе!
Расстаться с материнским животом,
Не потому ль, родившись, горько плачем?..
Все испытаем: радости, печали.
Все будет: жизнь и будет смерть, потом…
Мы покидаем свой телесный дом
С такою неохотою вначале…
Тупик
Он взглядами моими облицован,
Весь горизонт вокруг моей судьбы.
Всего до горизонта жизнь ходьбы…
Я горизонтом прочно окольцован.
Но, может быть, с неведомых высот
Все взгляды мне свои удастся веско
Свести в единый взгляд и горизонт
Тогда — перешагнуть, как обруч
Детский…
Часть пятая. ПУТЬ
В тихом утреннем коридоре отделения милиции, ровно в девять часов по повестке, я постучался в комнату девять.
— Да!.. — отозвался чей-то бодрый голос за лакированной деревянной дверью. Я шагнул в комнату.
В трех метрах от меня за столом у пришторенного окна сидел человек в штатском костюме, галстуке: на вид ему было лет сорок, жилисто-поджарый, какой-то уютный, во всем теле играет энергия, лицо длинное, отштрихованное несколькими морщинками, неприметный, подобных людей я встречаю очень часто, но быстро забываю.
— Можно? — спросил я.
— Входите! — энергично засуетившись с какими-то бумагами, точно мимоходом, но добродушно, предложил он. Я прикрыл дверь за собой, сердце у меня зачастило…
Но я решился.
— Вы следователь Васильев? — спросил я.
— Да! — ответил человек в штатском.
— Я по повестке, — сказал я и подошел к столу следователя, и протянул ему бумажку с бледными, голубенькими прожилками казенного штампа. На его чернильных линейках красовалось несколько беглых слов, написанных шариковой ручкой.
— А!.. Хорошо! — сказал следователь, просмотрев повестку и узнав из нее, кто к нему явился. — Вот вам бумага, вот ручка, — услужливо предложил он. — Напишите свою автобиографию. Подобное предложение поразило меня. Я ожидал худшего, но пока все происходило довольно загадочно, и все же — благополучно! Пока благополучно! Свежие листы машинописной бумаги стопкой лежали передо мной на столе, за который я уселся. Следователь что-то перелистывал, вчитывался, отмечал красным и синим карандашом, а я, тайком посматривая на него, думал о себе…
Я заметил, как Васильев выразительно поглядел в мою сторону.
— Пишите, пишите, — сказал он, — я, такой-то, такой-то, полностью — фамилия, имя, отчество, родился тогда-то и там-то…
— Да, да… Я знаю, — отозвался я.
Шевелящаяся строка легко потянулась за казенной ручкой и, отставая от чернильного пера, замирала, засыхая.
