– Вот почему Роза, мать Игоря, один раз в запале крикнула сыну про педагога Нефедова, что тот кровь дураков в нем разбудил. Она знала историю семьи и поняла, что ее сын получил генетику дяди, с которым журналист Палач никогда не общался.
Горкина не обратила внимания на мои слова, продолжала.
…Игорь стал отцом Дионисием и собрался приехать к месту службы, но у его жены начались преждевременные роды, на свет появилась семимесячная Катя, которую сразу положили в специальный бокс. Супруга молодого батюшки, к сожалению, умерла, а отец Владимир скончался, не дождавшись своей смены. Матушка Ирина кинулась в Москву и вернулась домой радостная: Катя крепла, врачи более не опасались за ее жизнь. Новый батюшка вот-вот должен был прибыть в Бойск.
И вдруг на пороге дома священника появился длинноволосый бородатый парень с младенцем. И это был не отец Дионисий.
Марфа Ильинична показала на меня пальцем и спросила:
– Понимаешь, что ощутила матушка Ирина?
– Ужас, – ответил я. – Сидоров погиб, другого священника не пришлют, храм закроют. Конец всему. Предки отца Владимира и он сам рыдают на том свете.
– Парень выглядел совсем плохо, – продолжала Марфа. – Матушка Ирина его уложила в постель и кликнула нас с Филиппом. Мы ей самые близкие люди были. Филиппу она крестной матерью стала, а мне так просто как мама любимая. Помчались мы на шоссе к месту аварии. Одну машину с телами парней Ветров в карьер спихнул. Найти ее там невозможно было, в том месте все, как в болоте, тонет, глина утягивает.
– А через тридцать лет назад отдает, – пробормотал Евгений.
Горкина сложила руки на груди.
– Отец Дионисий и монашка мертвы были, мы похоронили их около красивой ели. Мальчик же… Ну, тут другая история начинается.
– Говорите, – поторопил Евгений.
– О-хо-хо, – вздохнула Марфа, – столько лет я молчала… Но ладно, сейчас открою рот. Ленке моей ничего уже не будет, Елизаветы нет.
– При чем тут ваша дочь? – не понял я.
Старушка села в кровати чуть повыше и снова завела рассказ…
– Не хотела я, чтобы она из деревни в Москву уезжала. Столица плохое место для девушки. А училка ее, Вера Ивановна, голову дочке задурила, дескать, голос у нее уникальный, надо учиться, Ленка станет мировой знаменитостью, богатой, уедет жить за границу. Совсем ее развратила глупыми разговорами. Какой такой у нее голос? Обычный! Но Ленка прямо ум потеряла, только и разговоров у нее было, как она в Италию поедет. А потом дура-училка домой к нам приперлась и при девочке разговор завела. Мол, в Москве есть училище, куда берут иногородних школьников с семи лет, типа интерната для особо талантливых в музыке. И Лену мою туда приняли. Я аж онемела. Как? Экзамен она не сдавала, документы не подавала. А Вера Ивановна говорит: «Мы с Леночкой сюрприз вам сделать хотели. Я ее вместо занятий на конкурс свозила, московские педагоги от нее в восторге. Собирайте скорее вещи, завтра в столицу ее повезу». У меня прямо язык отнялся. А Ленка козой скачет, кричит: «Хочу в Москву! Буду петь! Уеду в Италию!» Наконец я обрела дар речи и не сдержалась, сказала идиотке оглашенной, училке глупой, что про нее думаю. Объяснила ей, что моя дочь одна в капище жить не будет, у нее есть мать, чай, не сирота моя девочка, чтобы в приюте поселиться. И не надо нам пения, уйдите вон, потому что где сцена, там разврат. Елена в истерику, а Вера Ивановна пригрозила: «Нажалуюсь на вас, вы талант дочери гробите». Да я балду выгнала. Уже не те времена на дворе были, чтобы парткома бояться.
Марфа взяла с тумбочки бутылку воды и начала жадно пить прямо из горлышка.
– Понятно теперь, почему вы обрадовались, когда Елизавета предложила вам обучение дочери у нее на дому, – вставил я свое слово в рассказ старушки.
– Да, идея мне понравилась, – подтвердила Горкина. – Детей мало, учителя столичные не чета нашим деревенским, и Веры Ивановны с ее бзиком про гениальную оперную певицу рядом не будет. Ленка стала ходить к Брякиной. О-хо-хо, не бывает сливы без косточек…
Максим очень противным оказался. Отец воспитывал мальчика наследным принцем, сын так себя и ощущал. Папаша объяснил ему: «Толя, Гена и Лена твои рабы, они за мои деньги учатся, обязаны тебе ботинки чистить и в ноги кланяться». Мальчишка натурально над ребятами издевался. На глазах матери он сладким пряником прикидывался, а как Елизавета отвернется, из него черт наружу лез, свинья хрюкающая. Лена все время мне на него жаловалась.
Когда Макс исчез, Марфа сразу сообразила: дети что-то ужасное сделали. И в тот же вечер устроила своей дочери допрос с пристрастием, ремень взяла, отстегала ее по попе. Девочка заплакала и сквозь слезы правду выложила.
Оказывается, мальчики одну доску на заборе расшатали, лаз для себя сделали. Таким образом юные безобразники смогли в лес тайком бегать. Елизавета думала, что дети на заднем дворе играют, а они туда только зайдут – и вскоре совсем в другом месте оказываются. Но в тот роковой день они остались на детской площадке. Максим сел на качели и велел Лене:
– Раскачивай.
Вместо нее за цепь взялся Гена.
Макс заорал:
– Я ей приказал!
