Оноре д'Юрфе (1567—1625) вошел в историю литературы как автор одного из самых популярных сочинений своей эпохи, важных для становления жанра европейского романа XVII столетия — «Астреи». Отдельные книги этого романа печатались с 1607 по 1627 год: четвертая часть была не полностью завершена и при жизни автора публиковалась лишь частично, ее, так же как последнюю, пятую часть произведения закончил и опубликовал секретарь писателя. Роман вбирает в себя широкий спектр пасторальной и романической традиций: если называть только самые главные источники, это античный роман Лонга и Гелиодора, буколическая поэзия Вергилия, «Аркадия» Саннадзаро, «Диана» Монтемайора, «Галатея» Сервантеса, трагикомедия Гварини «Верный пастух». В свою очередь, сам роман д'Юрфе закладывает основы литературной традиции Нового времени: на сюжет его создавались разнообразные трагикомедии, ему подражали романисты или же он становился объектом их пародии, но более того — героям романа подражали в жизни, он оказывал влияние на нравы, «утончал чувствительность, развивал воображение» (Bertiere S., Vidal S. Anthologie de la litterature française. XVII siècle. P. 1993. P. 51). Огромная роль «Астреи» в становлении любовно-психологической прозы Нового времени сегодня признается как специалистами по литературе XVII в., так и теоретиками жанра. Произведение долгое время не переиздавали во Франции: между публикацией романа в 1731 г. и изданием начала ХХ в. (1925-1928) разрыв весьма значительный. В ХХ столетии по-французски «Астрею» издавали четырежды: два раза — в отрывках (1935, 1984), два — целиком, в Лионе и Париже в 1920-х гг. и, репринтно воспроизводя издание начала века, в Женеве в 1966 г.; но даже в программу филологического университетского обучения роман вошел только в 1980-е годы. В значительной степени этому способствовал интерес к литературе барокко, который отчетливо возрос в литературной науке второй половины прошлого века, а также новые труды теоретиков литературы, обративших внимание на новаторские черты поэтики романа барокко вообще и «Астреи» — в частности. Потребность в более близком знакомстве с текстом пасторали д'Юрфе остро ощущают и отечественные филологи.
Близ древнего города Лиона, с той стороны, где заходит солнце, расположен край, именуемый Форе, каковой на крохотном пространстве своем содержит все, что есть наиболее редкого во всей остальной Галлии. Ибо на нем чередуются равнины и горы, а те и другие столь плодородны и расположены в климате столь умеренном, что земля там способна дать все, чего пожелает земледелец. В самом сердце этого края есть прекраснейшая долина, опоясанная, словно укреплениями, довольно близко стоящими горами и омываемая почти в центре рекой Луарой, чье верховье совсем не далеко, а потому течение еще не бурно и горделиво, а спокойно и мирно. Несколько других источников в разных местах струятся по долине, омывая ее светлыми волнами, а наикрасивейший из них — Линьон, столь же непостоянный в течении, сколь и неясный в истоке. Он змеится по равнине от высоких гор Сервьер и Шальмазель до горы Фёр, где Луара принимает его и, заставляя забыть свое имя, несет в дань океану.
На берегах же сих благодатных рек издавна обитает множество Пастухов, кои по причине хорошего климата, плодородного побережья и по собственной мягкости натуры живут в столь доброй фортуне, сколь мало зависят они от богини Фортуны. И впрямь, они могли бы не завидовать довольству первого века, когда бы Амур позволил им так же сохранять блаженство, как Небо им его расточало. Но, убаюканные безмятежностью, они подчинились сему льстецу, который быстро превратил свою власть в тиранию.
Селадон был одним из тех, кто весьма живо ее ощущал, ибо был столь пленен совершенствами Астреи, что и вражда родных не могла помешать ему полностью потерять себя в любви. Правду сказать, ежели из такой потери себя можно извлечь какой-то опыт, способный принести нам удовольствие, то должно почитать за счастие, что сия потеря была сделана столь удачно — для завоевания прекрасной Астреи; она же, убедившись в его приязни, пожелала платить не равнодушием, а скорее нежностию, с какою она принимала его расположение и ухаживания. Ежели случились в их отношениях впоследствии какие-то перемены, то, верно, Небо разрешило их, дабы показать тем самым, что нет ничего постояннее непостоянства, бесконечного в своих изменениях. Так, прожив счастливо три года, когда они менее всего опасались, что с ними случится нечто ужасное, оказались они повергнуты предательством Семира в самые тяжкие несчастия любви: ведь Селадон, жаждущий скрыть свою склонность, дабы обмануть докучливость родных, кои, в силу старинной вражды, разрушали разными уловками их любовные замыслы, попытался показать, что в его обращении с этою Пастушкою нет ничего необычного. Хитрость в самом деле ловкая, кабы Семир не воспользовался ею, построив на таком сокрытии чувств предательский обман Астреи, стоивший ей огорчения, скорби и слез.
Случилось так, что в этот день влюбленный Пастух, поднявшись засветло, дабы предаться своим мыслям, предоставив стаду пастись на еще не смятой траве, отправился на извилистый берег Линьона ждать прихода прекрасной своей Пастушки, спешившей туда же, ибо, разбуженная жгучим подозрением, она не смогла сомкнуть глаз всю ночь. Едва солнце принялось золотить вершины гор Изур и Марсийи, как Пастух увидал вдали и мгновенно узнал стадо Астреи. Ибо не только собака Меланпа, любимица Астреи, сразу стала бурно к нему ласкаться, но заметил он и нежно любимую овечку своей возлюбленной, хотя не было на ней в это утро разноцветных лент, обыкновенно гирляндою обвивавших ее голову, так как раздосадованная Пастушка не удосужилась соорудить ее, как делала обыкновенно. Астрея приближалась довольно медленно; можно было заметить, что душу ее что-то томило, понуждая настолько погрузиться в свои мысли, что — нечаянно, нет ли — пройдя совсем рядом, она и глаз не повела в сторону Пастуха и отправилась устраиваться довольно далеко на берегу. Селадон, не придав сему значения, полагая, что Пастушка не заметила его и пошла на обычное место их встреч, собрал посохом овец и погнал их к ней. Астрея уже уселась подле старого ствола, опершись на колено, подперев голову рукою, и была столь задумчива, что не будь Селадон чрезмерно слеп в своем несчастии, легко увидел бы он, что только перемена сердечной привязанности и никакое другое огорчение не могло быть причиной горестных и глубоких сих раздумий. Но поскольку нежданное горе вынести труднее всего, думается мне, фортуна, дабы отнять у Селадона всякое сопротивление, решила застать его врасплох.
