Не ведая о будущем несчастии своем, собрав овец в более удобном месте рядом со стадом Пастушки, Селадон направился к ней с приветствием, исполненный блаженства лицезреть ее, но она выказывала и речью и выражением лица такую холодность, что и зима не бывает более снежной и ледяной. Пастух, не привыкший видеть ее такою, сперва поразился и, хоть и не представлял он размеров грозившей ему далее немилости, одно подозрение, что мог он оскорбить ту, которую любил, наполнило его столь сильными терзаниями, что и малейшее из них могло лишить его жизни. Когда бы Пастушка соизволила взглянуть на него и кабы ее ревнивое подозрение соблаговолило оценить перемену в лице Пастуха, каковую вызвал ее ответ, возможно, сила произведенного заставила бы ее забыть о своих подозрениях. Но не суждено было Селадону стать Фениксом счастья, хоть и был он Фениксом любви, да и фортуна не желала быть к нему благосклонее, чем к другим людям, коим никогда не оставляет она уверенности в благополучии. Пребывая долгое время в задумчивости, он, наконец пришел в себя и, обратив взор на Пастушку, случайно поймал ее взгляд, до того печальный, что ни следа радости не оставил он в душе Пастуха, ежели бы перед тем сомнения уже не уничтожили в нем всякую радость. Были они так близко к Линьону, что Пастух легко мог достать до берега посохом, а оттепель так усилила течение реки, что, разбухшая, размывая берега, неукротимо неслась она в Луару. Место, где расположились они, было небольшим пригорком, о каковой напрасно бешено бился поток, ибо снизу его поддерживала почти голая скала, лишь наверху чуть покрытая мхом. С этого места Пастух бил по воде кончиком посоха, но гораздо меньше поднимал он брызг, чем осаждало его мыслей, нахлынувших подобно волнам, так что, не успевали улечься одни, как их теснили другие, еще более неистовые. Ни единого деяния, ни единого помысла своего не забыл он вызвать на суд своей души, дабы понять, чем он мог оскорбить; но, не найдя ни одного, достойного осуждения, приязнь его к Пастушке понудила спросить о причине гнева её самоё. В ее же сердце, так как она не видала его порывов, либо толковала их к невыгоде Пастуха, разгорелась жгучая досада, и, едва лишь хотел он разомкнуть уста, она, не позволив ему произнесть ни слова, начала:
— Не довольно ли с Вас, вероломный и гадкий Пастух, того, что Вы стали обманщиком и злодеем по отношению к персоне, менее всего того заслужившей, а Вы еще длите Вашу неверность, стараясь ввести в заблуждение ту, с коей обязаны быть совершенно искренни? И достает же Вам дерзости смотреть мне в глаза после такого оскорбления? И осмелились же Вы, не краснея, предстать передо мною с лицемерным видом, скрывающим столь же двойственную, сколь и клятвопреступную душу? О, ступай, ступай обманывать другую, ступай, предатель, обратись к той, что не знает еще твоего вероломства, но не думай притворствовать передо мною, ибо я слишком глубоко постигла на собственном опыте твои неверность и предательство.
Что же сталось в тот миг с верным Пастухом? Истинно влюбленный, коему когда-либо был несправедливо брошен такой упрек, поймет его состояние. Смертельно бледный Селадон пал на колени, как подкошенный.
— Прекрасная пастушка, — обратился он к Астрее, — испытываете ли Вы меня такими речами, или хотите отнять надежду?
— Ни то, ни другое, — молвила она, — я устанавливаю истину, не нуждаясь более в доказательстве столь очевидного.
— Ах, — воскликнул Пастух, — почему не изгнал я из жизни сей злосчастный день?
— Обоим нам было бы лучше, — возразила она, — не день только, но все дни, в кои я знала тебя, выбросить из твоей и моей жизни; ибо воистину поступки твои содеяли со мною такое, о чем сожалею я более, нежели о твоей неверности. Ежели воспоминания о наших отношениях (о, как хотела бы я стереть их из памяти!) имеют еще власть над тобою, удались, бесчестный, и берегись показываться мне на глаза, пока я того не прикажу.
Селадон хотел отвечать, но Амур, слышащий так чутко, на сей раз к несчастью заткнул себе уши, и так как Пастушка вознамерилась удалиться, Пастух вынужден был придержать ее за край платья, говоря:
— Я удерживаю Вас не для того, чтобы испросить прощения за неведомый мне проступок, но только чтобы Вы увидели, какой конец для себя избрал я, дабы избавить мир от кого, кто Вам столь отвратителен.
Она же, охваченная гневом, не удостоив его и взглядом, вырвалась с такой яростию, что в руках его осталась лишь лента, которую он сжал ненароком. Ленту сию Астрея носила обыкновенно спереди платья, подвязывая пелерину, и украшала ее цветами, когда позволяла пора года. На сей раз она прикрепила к ней перстень, подаренный отцом. Печальный Пастух, видя, что она в гневе удаляется от него, застыл неподвижно, почти не понимая, что держит в руке, хотя лента была перед глазами. Наконец, он тяжко вздохнул и очнулся, узнав ленту:
