И сидел, покусывая кончики тонких усов, которые отпустил нарочито для этой поездки. Бросал зоркие взгляды, все подмечал, и бессильная злоба мутила голову. Он видел, с каким почтением казаки и работные люди относились к атаману, как предупреждали каждое его движение, на лету схватывали его приказания. А ведь немудрящ, не чета Разину и Пугачеву. И было в его неловкой фигуре, коротких и крепких руках что-то простое, мужицкое, надежное. «Видно, этим и берет, — недобро думал поручик, — вот и лоцман под его дуду пляшет». Он заметил, как Заметайлов передал Игнату наполненную доверху чарку. Рыбаков выпил, утер ладонью усы и, смешно наморщив нос, запел низким, надтреснутым голосом:
Песню сменила балалайка. Тут, мелко постукивая каблуками по деревянному полу, вышел на пляс есаул-запорожец.
Взмахнув откидными рукавами кунтуша, он пустился в такую с выкрутами и топотом присядку, что и другие не удержались — будто неистовый вихрь втянул их в свою круговерть. После пляски вновь затянули песню, которую внезапно прервал крик:
— Опять табак в водку подмешан!
К стойке, опрокинув скамью, шел высокий неводчик. В руке дрожала скляница. Он бережно поставил ее на стойку и обратился к Заметайлову:
— Атаман, на прошлой неделе у нас в кабаке двое окочурились. Хозяин говорит, облились. А много ли на пятак обопьешься?
— Это поклеп… — прохрипел целовальник. — Брешешь ты спьяну, дьявол…
— Я брешу? — сощурил глаза ловец. — Пусть отведает батюшка-атаман и скажет свое слово. С этой водки на стену полезешь.
Заметайлов тяжело поднялся со скамьи и произнес рассудительно:
— Ну, выпью я, а как докажу правоту твою? На слово мне не каждый поверит. Нет ли у вас ремезиного гнезда?
В кабаке зашумели:
— Гнездо сюда!
— Чай, поди, у целовальника есть!
— Завсегда должон быть.
У целовальника гнезда не оказалось, хотя он и знал старый обычай — цедить подозрительную водку, наливая в ремезиное гнездо. Табачное зелье сразу оседало на гнезде-рукавичке желтым налетом.
Но вскоре гнездо принес со своего двора какой-то мужик. Держал для нужного случая. При беде гнездо поджигали и дымом окуривали больную скотину.
Атаман сам вылил водку из скляницы в мягкое белое гнездышко. Все смолкло. Лишь жаркое дыхание было слышно в сгрудившихся телах. Целовальник побледнел, голова его ушла в плечи, руки сами собой сотворяли крестное знамение. Он знал за собой грех и понимал, что ему несдобровать. Мужики загудели и потянулись к кабатчику. Атаман остановил их властным криком:
— Не троньте его! Мы лучше его деньжонки тронем. В походе пригодятся.
Бросились к ларю, окованному железом. Сбили замок. В кожаной кисе лежали деньги. Тут же, в ларе, битком набиты лисьи малахаи, зипуны, рукавицы, нательные рубахи… Все это было взято в залог или в обмен на водку. Многие, приметив свои вещи, тут же забирали их. Вдруг один мужичонка пронзительно закричал:
— Миколкина сорочица!
Он держал в руках белую рубаху, ворот которой был заляпан сгустками засохшей крови.
Целовальник прикрыл глаза и тихо застонал — понял: пощады не будет.
А мужичонка, захлебываясь, рассказывал:
— Ден десять, как брат мой, Миколка, пропал. Уговорили его и других двух парней везти турхменам в обмен на шкурье и мерлушки — жир, ножи, ружья… И деньги русские дали. На серебряную мелочь льстятся турхмены… Идут те деньги на отделку кинжалов и седел… Потом далеко на берегу нашли наших посыльщиков мертвыми… Целовальник говорил тогда — убили их турхмены, обобрали, сняли даже портки и рубахи… А вот рубаха-то Миколкина… Не турхмены же тебе ее принесли…
Дикий крик разорвал тишину. В кабатчика вцепились десятки рук. Ломая стойку, швырнули на пол. Запорожец выхватил из ножен саблю:
— Ах ты, собачий сын, да у нас на Сечи…
— Обожди марать саблю! — гаркнул Тишка. — Я его сомам на съеденье брошу.
— В воду! В воду! — раздались одобрительные голоса.
Атаман было хотел остановить остервеневшего Тишку, но старику уже помогали неводчики, волоком таща целовальника с крыльца на горячий песок. Припомнились все старые обиды. Ловцы обвиняли целовальника во всех грабительствах и напрасных взятках. Он брал деньгами и скотом, разной рухлядью, хлебными запасами… У одного взял за долг гнедого жеребца, у другого — лисьи шкуры…
Целовальника подтащили к краю плота. Он бился головой о деревянный настил и глухо мычал. Ловцы, раскачав, бросили целовальника с трехсаженной высоты. Плюхнулось тело, несколько раз белым пятном мелькнуло в суводи и исчезло. Лишь всплески огромных рыб колебали водную гладь.
