Представление должно происходить вечером и закончиться фейерверком. Но уже в полдень Бушуев, бледный, прибежал к тестю, у которого остановился, и приказал жене:
— Собирайся, сейчас едем!
— Как? Разве представление уже начинается?
— Нет, голубушка, в Красный Яр едем, домой! Чего облизян-то глядеть, беса тешить.
— Как? Что стряслось? Ведь ты обещал…
— Не до заморских ныне штук. Здесь, в городе, Заметайла объявился. Я-то думал прежде — это басни. А теперь, говорят, что если в трое суток не найдут злодея, то из Петербурга пришлют три полка, которые подожгут из конца в конец все улицы. А когда город сгорит, его место запашут, засеют и поставят у дороги столб с надписью: «Здесь был город Астрахань…»
Обыватели ошарашенно прислушивались к новостям, которые, словно дым, проникали с базаров до дальних подворий и закоулков.
Власти эти слухи не опровергали, ибо сами были в страшном смятении. В тот самый день, когда на колокольне Тихвинской церкви появился мятежный лист, в Астрахань прибыл поручик Климов. В канцелярии губернатора совсем было не признали его, хотя он успел надеть прежний офицерский мундир и натянуть парик на спаленные волосы. Лицо его осунулось и почернело. Пузырящаяся от ожога щека повязана платком, брови исчезли. Взгляд маленьких глаз был настороженный, растерянный. Он опасался, что губернаторский гнев не скоро сменится на милость. Ведь ему поручали как можно дольше вести сыск воровской ватаги, а сыскав, направить под удар разъездных команд или брандвахт. И действительно, Кречетников, один на один выслушав рапорт поручика, долго молчал. Его желтоватое истомленное лицо, казалось, окаменело. Только большие навыкате глаза сверкали недобрым огнем. Климов, совсем теряясь, стал уверять, что оказался среди воровской толпы, яко пророк Даниил во рву среди львов, ибо был в толпе казаков астраханский лоцман Рыбаков, который мог признать его. Как Заметайлов сумел поджечь расшиву, то одному богу известно. А лоцман вскоре в Астрахань прибудет, и его можно схватить и многое выведать.
— Обо всем этом объявишь на военном совете, — сухо заметил губернатор.
Вечером множество шандалов освещало большой зал губернаторской канцелярии. Здесь собрались все важные воинские чины. Среди них выделялись своей бравой выправкой секунд-майор Арбеков и обер-комендант Василий Левин. Тут же находился и приехавший из своего имения сенатор Бекетов. Собравшиеся выслушали путаное донесение поручика. Некоторые искренне сочувствовали Климову, другие насмешливо поджимали губы. Лицо Кречетникова оставалось непроницаемым. Когда поручик кончил, встал губернатор и, оглядев всех, сказал:
— Мы — подданные ее величества императрицы российской. Слава ее — широковетвистое дерево. У корней того дерева ползают и шипят змеи. Не змеи опасны дереву, а черви… Как вы полагаете, проделки этого Заметайлы не следствие ли нашей беспечности и ротозейства?
Офицеры молчали, лишь обер-комендант подал голос:
— Главное — не дать ему обрасти многолюдством. Ежели, сверх вероятности, покажется он под Астраханью…
— Почему под Астраханью? А в Астрахани? — зло оборвал Левина губернатор.
Кречетников брезгливо взял со стола какой-то лист и высоко поднял его над головой.
— Вот полюбуйтесь, прелестное письмо к черни, наподобие тех, кои рассыпал бунтовщик Пугачев. Но что любопытно, это письмо Заметайлов писал сам. Тем, может быть, опасней самозванца…
— А кто же он — Заметайло-то? Как прозваньем? Чей сын? — спросил Бекетов.
— Может, поручик Климов нам даст пояснение? — язвительно произнес губернатор.
— Я, ваше превосходительство, уже рапортом доносил, что имени его настоящего среди черни не слышал, а казаки зовут его батюшкой… Может, лоцман скажет, как схватим его и потащим на дыбу…
— Хватать обождите, попробуем через него и самого атамана словить, — подал мысль губернатор. — Раз они с ним снюхались, значит, Рыбаков и дальше может им сгодиться… А вот что снюхались, подштурман Нестеров доносит доподлинно.
Кречетников нагнулся и стал читать бумагу: «За мореходную работу подарил Заметайлов лоцману халат атласный, четыре армяка, сот до двух мерлушек, бязи двадцать концов, четыре занавески, два синих набойчатых шугая, три кошмы, десять бараньих шкур и четыре волчьих. Кроме того, атаман дал Рыбакову в оправдание записку, что силою его задержал…»
— Ишь ты, еще оправдательные записки дает, — поперхнулся смешком секунд-майор Арбеков.
— А это все оттого, что в нашей губернии уж очень беглым спуск дают, — заметил Бекетов, — кротостью мужичье не взять. Это не Италия-с, где Венеры купидонов на картинах алыми цветочками секут.
Кречетников укоряюще посмотрел на сенатора:
— Никита Афанасьевич, нешто вы не знаете, почему к беглым поблажка? На рыболовных ватагах и соляных промыслах рабочих рук нехватка, а дел невпроворот. Если всех беглецов отсылать обратно, так многим промыслам будет остановка… У тебя-то, Никита Афанасьевич, кто на виноградниках трудится?
Бекетов заерзал в кресле и что-то невнятно пробормотал, задвигав кустистыми бровями.
