В этот день, каким-то немыслимым образом прорвавшись через преграду его адъютантов, в его кабинет вбежала молодая женщина в черном пальто и сиреневой шляпе с вуалью.
— Меня, — представилась она, — зовут Латифе, я — старшая дочь Муаммера Ушакизаде. Я пообещала, что поцелую вашу руку!
И, не дав Кемалю опомниться, она исполнила свое обещание.
Не привыкший к такой экстравагантности, Кемаль только покачал головой.
Латифе и на самом деле была экстарвагнтной девушкой, и уже юных лет не соответствовала общепринятым нормам.
Ее отец Муаммар Бей был хлопковым магнатом и одним из богатейших жителей Измира.
Именно у него появился первый в городе автомобиль, а дети отправились учиться на Запад.
В двадцать четыре года Латифе стала обладательницей дипломов из Парижа и Лондона и свободно говорила на пяти языках.
Одетая в элегантный европейский костюм, стройная, с оливковой кожей и большими темными глазами, она производила впечатление.
Невысокая брюнетка, она восполняла недостаток физической красоты подкупающим шармом европейских манер.
Владея французским и таинственными секретами «общества», она заняла бы достойное место в любом салоне Парижа или Лондона.
Она никогда не скрывала своего желания удачно выдти замуж.
— Я, — отвечала она офицерам, предлагавшим ей руку и сердце, — выйду замуж только за самого главного мужчину в стране!
— Но тогда вам придется выдти замуж за султана! — воскликнул один из них.
— Значит, — ответила Латифе, — я выйду замуж за него!
После Первой мировой войны, когда державы-победительницы делили Турцию, а греки заняли Измир, Муаммар Бей бежал с семьей в Швейцарию.
Однако Латифе вскоре вернулась, чтобы ухаживать за тяжело больной бабушкой.
От каждого жителя Измира она слышала одно и то же имя: Мустафа Кемаль.
За неимением султана, Латифе реишла покорить Кемаля.
И как только войска Кемаля отбили город у греков. Латифе совершила поступок, на который не отважилась бы ни одна другая женщина.
Сама явилась к Кемалю.
И вот теперь она стояла в одном шаге от своей мечты.
Она с увлечением рассказала Кемалю о своей огромной радости в связи с победой при Сакарье, о своем стремлении вернуться в Измир, о своих злоключениях с греческими властями, которые приняли ее за шпионку националистов.
Затем она призналась, что носит на груди его портрет, вырезанный из французского журнала.
— Я, — заявила Латифе в конце беседы, — хочу пригласить вас с вашим штабом в наш дом…
Кемаль принял предлдожение.
Да и как не принять, если Латифе произвела на него огромное впечатление.
Именно такая женщина — уверенная в себе, независимая и образованная — была нужна ему сейчас, когда он собирался реформировать Турцию.
Надо полагать, что уже тогда он думал о Латифе не как о спутнице жизни, а как о выставочной жене, с помощью которой он собирался проводить свою политику в отношении женщин.
Переезд в Гёзтеп происходил в обстановке ужасного беспорядка, вызванного пожаром.
Пожар возник одновременно в нескольких местах.
Водопровод был перекрыт, дул сильный ветер, и бороться с огнем было невозможно.
За три дня и три ночи город исчез в огне пожаров.
Сгорело 20 тысяч домов, уцелел только турецкий квартал.
Тысячи горожан, спасаясь от огня, бежали на набережную.
Давка была невообразимая.
Многие из тех, кто кидался в море, надеясь найти спасение на кораблях союзников, утонули.
Говорили, что американские и английские моряки включали граммофоны, чтобы не слышать крики несчастных, молящих о помощи.
Вскоре после переезда Кемаль устроил пышный прием, и на нем блистали только два человека: хозяйка дома и он сам.
Они являли собою прекрасно смотревшуюся пару.
Она в черном платье и он в белом кавказском костюме, она с мило улыбавшимся лицом и он со своим словно выбитым на металле чеканным профилем.
Она — сама жизнь и он, проливший ради этой жизни реки крови…
Пожелав как можно чаще видеть Латифе, Кемаль сделал ее своим секретарем, и, прекрасно знавшая английский и французский, она разбирала его с каждым днем увеличивавшуюся корреспонденцию.
Латифе была не только женственна, но и честолюбива и настолько поразила его своими способностями, что он в шутку стал называть ее своей «начальницей штаба».
Когда у них выдавалось свободное время, Кемаль с удовольствием беседовал с ней на самые различные темы.
И Латифе, которой все больше и больше нравился Кемаль, делала все возможное, чтобы завоевать его сердце.
Но уже тогда в ее поведении проскальзывало до времени скрытое желание управлять своим будущим спутником жизни и его весьма изменчивым настроением.
На одном из приемов в доме Латифе Кемаль неожиданно для всех появился в русской рубахе, пел песни своей родной Македонии и много танцевал.
— Его движения были энергичны и полны достоинства, — вспоминал позже Фалих Рыфкы. — Он избегал ненужных жестов, и что самое странное, в его танце ясно виделось слияние западных и восточных манер…
Но еще больше журналиста поразили услышанные им в тот вечер речи Кемаля.
— Это, — восторгался он, — были речи решительно настроенного воина, расчетливого политика и гуманиста!
Когда все ушли, Кемаль с Латифе вышли на балкон.
Пожар продолжался.
