Влиятельные евреи из Нью-Йорка, Лондона и Берлина, могущественные финансисты из многих стран мира, известные масоны и даже члены некоторых европейских правительств просили помиловать Джавита.
Однако подобное заступничество делало его в глазах Кемаля еще опаснее, и он остался непреклонен.
— Правосудие, — заявил он в своем интервью французским журналистам, — иногда судит невиновных, однако История наказывает всегда виноватых. Эти люди хотели убить меня. Но не это самое главное. Я рисковал своей жизнью сотни раз на полях сражений и завтра снова буду рисковать ею, если в этом возникнет необходимость. Но они посягнули на будущее турецкого народа, и поэтому я не имею права на снисходительность…
Да и какую еще снисходительность мог проявить Кемаль к человеку, который во всеуслышание заявил на суде:
— Страна находится в очень тяжелом положении. Гнев нации постепенно поднимается против руководителя правительства, у которого, кроме амбиций и плохих способностей, больше ничего нет! Обвиняя нас в саботаже, правительство хочет спрятать истинные причины своего поражения. А они лежат в полной некомпетентности тех, кто нами правит, и в абсурдности программы, разработанной Гази. Никакие планы не будут реализованы по той простой причине, что они уже изначально нереальны! Кемаль-паша — великий полководец, и будет куда лучше, если он вернется в казарму и займется теми вопросами, которые хорошо знает! Господа, не будьте же соучастниками этого преступления!
Выслушавшие его «господа» и не подумали внимать этому призыву, и 26 августа Джавит и еще несколько человек были приговорены к смертной казни, а находившиеся в Европе Рауф и Рахми — к десяти годам тюремного заключения.
Понимал ли сам Кемаль, какую светлую голову он терял?
Конечно, понимал и даже собирался помиловать финансиста.
Но как только Рауф стал раздувать подхваченные за границей слухи о том, что весь этот процесс инсценирован им самим, Кемаль отказался от своего намерения.
— В таких обстоятельствах, — заявил он, — мое вмешательство только подтвердило бы высказанные всеми этими людьми предположения…
Можно ли верить в подобное откровение Кемаля?
Если и да, то, наверное, только в той степени, в какой вообще можно верить политикам.
Несомненно другое: Кемаль никогда до конца не верил юнионистам, чья все возрастающая активность была отмечена как внутри страны, так и за ее рубежами, и рано или поздно ему все равно пришлось бы разбираться с ними.
Он был политиком, а какой политик не воспользовался бы представленным ему шансом не только окончательно разгромить оппозицию, но и запугать всех недовольных.
Именно поэтому утверждение, что казненые явились той ценой, какую Турция заплатила за свое обновление, довольно часто повторялось турецкими политиками.
26 августа прокурор обвинил Джевада и остальных юнионистов в организации заговора в Измире.
Как это не покажется удивительным, но в качестве доказательств он привел их сношения с Энвером и собрание юнионистов у Джавита в феврале 1923 года.
И уже ничто: ни столь странная обоснованность обвинения, ни блестящая защита, ни даже вмешательство Ротшильдов и французского правительства не могло их спасти.
С непроницаемым лицом просмотрел Кемаль привезенные ему Лысым Али приговоры.
Среди приговоренных к смерти был и полковник Ариф, единственный человек в мире, которому Кемаль некогда открывал свою душу.
Ни один мускул не дрогнул на медальном лице Гази, когда он, положив сигарету в пепельницу, вместе с другими обвиняемыми подписал смертный приговор и своему бывшему товарищу.
Ровно в полночь приговореных к смерти вывели на тюремный двор, где стояли четыре виселицы.
Риза Нури горько усмехнулся.
— Большинство из уже казненных повинны во многих преступлениях, — громко произнес он, — но все они были совершены раньше, а сейчас всех их повесили ни за что!
Джавит насмешливо взглянул на него.
Наивный, он даже сейчас не понял того, что все его преступление заключалось только в том, что он пошел против Кемаля…
А в это самое время в Чанкайя звучала музыка и танцевали пары.
Мужчины были во фраках, женщины в вечерних платьях.
Кемаль принимал их в вестибюле в черном фраке с белой гарденией в петлице.
Два оркестра играли в ярко освещенных салонах.
Пышный стол ломился от напитков и яств. Шампанское лилось рекой.
Кемаль был настоящим королем бала и поразил всех пришедших к нему своим прекрасным настроением, в каком его давно уже не видели.
Он шутил и громко смеялся, что в последнее время с ним бывало довольно редко.
— Танцуйте, танцуйте все! — подбадривал он гостей. — Веселитесь! Прошу вас!
И пары крутились под звуки громкого джаза.
Становилось жарко.
Испарения потных тел, дыхание, наполненное винными парами, духи, смешанные с потом, — все это создавало удушливую атмосферу.
Но сквозь наполненные табачным дымом комнаты раздавался все тот же звенящий металлом голос:
— Танцуйте! Веселитесь! Прошу вас!
В половине первого к Кемалю подошел Лысый Али и доложил о том, что «все прошло без инцидентов».
Кемаль закурил сигарету и вышел на балкон.
