Военные советы превратились в бесконечные перепалки между ними, ненавидевшие друг друга генералы не гнушались ничем, в ход шли оскорбления и угрозы, и в эти минуты они напоминали собой не облеченных огромной властью командиров, а не поделивших на рынке место торговцев.
Впрочем, так оно и было.
Только вместо шелков на прилавке лежала должность командующего фронтом.
Долго подобное противостояние продолжаться не могло, и переполнившей эту наполненную взаимной неприязнью чашу каплей стало подписанное решившим приручить одно из местных племен немецким генералом соглашение с ним.
И Кемаль снова не выдержал.
— Неужели так сложно понять, — втолковывал он немцу, — что любой договор с одним племенем восстанавливает против него другие?
Понять такую простую вещь и на самом деле оказалось сложно, и в ход пошли ставшие уже привычными оскорбления.
В конце концов, Кемаль заявил о том, что не считает себя связанным заключенным договором и будет строить свои отношения с аборигенами так, как считает нужным.
На этот раз Энвер даже не пытался склеить разбитую чашу.
Он просто дал Кемалю отпуск по болезни.
Переругавшись со всеми на свете и отрезав все пути к отступлению, Кемаль оказался в весьма щекотливой ситуации, поскольку у него не было денег даже на дорогу.
И он скорее застрелился бы, чем попросил их у не знавшего деньгам счет Энвера!
Но делать было что-то надо, и он решил продать своих лошадей.
Однако никто не осмелился приобрести нужных для армии животных, которых в любой момент могли забрать под военные нужды.
И тогда их купил… генерал-губернатор Сирии и командующий Четвертой армией Джемаль-паша!
Узнав об этом, Кемаль презрительно усмехнулся.
Вот они, плоды генерал-губернаторства.
Армия голодала, в подчиненных областях царил хаос, а владыка провинции сорил золотом так, словно это был не благородный металл, а песок.
Но на этот раз он смолчал.
Да и не имело никакого смысла обличать этого человека, если все его речи так и оставались гласом вопиющего в пустыне.
Кемаль покидал Африку с тяжелым сердцем и облегченно вздохнул только после того, как Энвер отказался от своего сумасбродного плана и тысячи турецких солдат так и не легли в приготовленные для них их неумными командирами могилы в жгучих песках пустыни…
В столицу Кемаль прибыл в октябре 1917 года, и то, что он в ней увидел, настроило его на еще более воинственный лад.
Как и прежде, он повсюду выражал свое, чаще всего в вывсшей степени нелицеприятное для руководителей всех уровней мнение по вопросам военной и общей государственной политики.
А положение и на самом деле было отчаянное.
Империя задыхалась от непосильного бремени содержания огромной армии в 900 тысяч человек.
Экономика, несмотря на некоторые сдвиги, буксовала, крестьяне разорялись, а цены на продовольствие и предметы первой необходимости росли уже не по дням, а по часам.
Непосильные налоги душили народ, и после драконовского указа Энвера об изъятии продуктов у населения люди пухли от голода.
И в то же самое время в столь любимую им Германию целыми эшелонами вывозилось турецкое зерно и продукты, а чиновники купались в золоте и роскоши, наживаясь на их поставках.
Главной опорой спекуляции стала созданная при «Единении и прогрессе» Комиссия по продовольствию, возглавляемая окрещенным в народе продовольственным диктатором Кара Кемалем.
Не уступал ему в желании погреть руки на народном добре и сам Энвер, то и дело менявший дворцы и виллы.
Под стать ему был и Джемаль, по каким-то только одному ему ведомым причинам постоянно путавший государственную казну с своей собственной.
Османская империя все больше теряла свою самостоятельность, и полностью подчинившие себе турецкое правительство немцы, словно в насмешку, стали называть ее «Энверландом».
Особое возмущение общественности вызывало постоянное использование Энвером турецких солдат в качестве пушечного мяса для германского и австрийского фронтов.
«Для нас было очень важно, — с неприкрытым цинизмом напишет в своих мемуарах так хорошо знакомый Кемалю фон Фалькенхайн, — что вместо двадцати пяти тысяч немцев кровь в Галиции проливали двадцать пять тысяч турок!»
Они и на самом деле проливали ее, и, тем не менее, Турция продолжала терпеть тяжелые поражения на всех четырех фронтах.
К 1917 году империя потеряла около 600 тысяч человек, около двух миллионов человек были ранены, а еще 900 тысяч навсегда остались калеками.
Особенно тяжелое положение сложилось на Кавказском фронте.
С помощью одного из своих помощников, полковника Исмета, серьезного и энергичного, Кемаль составил рапорт, в котором анализирует ситуацию в стране.
Он адресовал рапорт великому визирю и Энверу и поручил одному из своих адъютантов доставить его ответственным представителям «Единения и прогресса».
В рапорте было отмечено всё — от паралича экономики до ослабления боеспособности армии.
«Война, — писал Кемаль, — глубоко деморализовала все население страны.
Бессилие гражданского правительства абсолютно.
Если война продолжится, это приведет к полному краху султаната».
