– Я улетаю завтра в Буэнос-Айрес, – сказал он, откупоривая бутылку. – Не уверен, вернусь ли потом в Нью-Йорк, но если да, тебе будет опасно видеться со мной.
– Это меня не волнует, – сказала она, – если ты не считаешь, что я больше не вправе с тобой видеться.
– Это так, Дагни. В Нью-Йорке не вправе.
Франсиско стал разливать вино по стаканам и взглянул на Голта:
– Джон, когда решишь, вернешься в мир или останешься здесь?
Голт посмотрел на него, потом неторопливо ответил тоном человека, сознающего последствия своих слов:
– Я решил, Франсиско. Я возвращаюсь.
Рука Франсиско замерла. Несколько секунд он не видел ничего, кроме лица Голта. Поставил бутылку и, хотя не сделал шага назад, казалось, взгляд его отдалился настолько, чтобы видеть их обоих.
– Ну конечно, – произнес он.
Казалось, Франсиско отдалился еще больше и теперь видит всю протяженность их жизни; голос его звучал ровно, бесстрастно, под стать масштабу его видения:
– Я знал это двенадцать лет назад. Знал, когда ты сам не мог знать, и должен был понять, что и ты поймешь. В ту ночь, когда ты вызвал нас в Нью-Йорк, я осознал, кто является воплощением всего, – он обращался к Голту, но смотрел на Дагни, – всего, что ты искал… всего, ради чего ты призывал нас жить или умереть, если потребуется. Мне нужно было понять, что и ты увидишь. Иначе и быть не могло. Так и должно быть. Все определилось тогда, двенадцать лет назад, – он взглянул на Голта и негромко засмеялся: – И ты говоришь, что мне пришлось тяжелее всех?
Франсиско резко отвернулся, потом очень медленно, словно с подчеркнутой значимостью, продолжил разливать вино в три сосуда на столе. Поднял оба серебряных кубка, поглядел в них, потом протянул один Дагни, другой Голту:
– Берите. Вы это заслужили, и это не было случайностью.
Голт взял кубок из его руки, но казалось, сделал это взглядом.
– Я отдал бы все на свете, чтобы было иначе, – сказал Голт, – кроме того, что отдать невозможно.
Дагни, держа кубок, посмотрела на Франсиско так, чтобы он увидел, как она перевела взгляд на Голта.
– Да, – сказала она тоном ответа на вопрос. – Но я не заслужила этого – и то, что заплатили вы, я плачу сейчас и не знаю, смогу ли расплатиться полностью, но если ад – это цена и мера, тогда позвольте мне быть самой жадной из нас троих.
Когда они пили, Дагни стояла с закрытыми глазами, чувствуя, как вино струится по горлу, и понимала, что это самая мучительная и самая торжественная минута их жизни.
Дагни не разговаривала с Голтом, пока они вдвоем добирались до его дома. Она не смотрела на него, понимая, что даже беглый взгляд может быть слишком опасным. Она чувствовала в этом молчании покой полного понимания, а еще ощущала напряжение, сознавая, что они не могут назвать то, что понимают.
Но она взглянула на Голта в его гостиной, твердо, словно бы во внезапной уверенности, что имеет на это право, уверенности, что не сломится и что теперь говорить безопасно. Дагни произнесла ровным голосом, в котором не звучало ни просьбы, ни торжества, это была просто констатация факта:
– Вы возвращаетесь во внешний мир, потому что там буду я.
– Да.
– Я не хочу, чтобы вы возвращались.
– От вашего желания это не зависит.
– Вы возвращаетесь ради меня.
– Нет, ради себя.
– Позволите мне видеться там с вами?
– Нет.
– Будете наблюдать за мной, как раньше?
– Еще пристальнее.
– Ваша цель защищать меня?
– Нет.
– Тогда какая же?
– Быть там в тот день, когда решите присоединиться к нам.
Дагни внимательно посмотрела на него, позволив себе лишь эту реакцию, но словно ища ответа на его слова, которые не совсем поняла.
– Все остальные соберутся здесь, – объяснил Голт. – Оставаться там станет слишком опасно. Я стану вашим последним ключом для входа в долину перед тем, как дверь закроется навсегда.
– О! – Дагни подавила этот звук, потому что он превращался в стон. Потом, вновь обретя тон безличной отрешенности, спросила: – А если я скажу, что мое решение окончательно, и я никогда не присоединюсь к вам?
– Это будет ложью.
– А если я сейчас решу, что хочу сделать его окончательным и стоять на нем, каким бы ни оказалось будущее?
– Независимо от того, какие факты увидите и какие убеждения сформируете?
– Да.
– Это будет хуже, чем ложь.
– Вы уверены, что я приняла неправильное решение?
– Да.
– Вы считаете, что каждый должен расплачиваться за свои ошибки?
– Считаю.
– Тогда почему не позволяете мне перенести последствия моих?
– Позволяю, и вы их перенесете.
– Если я обнаружу, когда будет слишком поздно, что хочу вернуться в долину, почему вы должны рисковать, держа для меня дверь открытой?
– Я не должен. И не делал бы этого, не будь у меня личной цели.
– Что это за личная цель?
– Хочу, чтобы вы были здесь.
Дагни закрыла глаза и опустила голову, открыто признавая поражение – поражение в споре и в попытке спокойно принять полное значение того, что покидает.
