– Что ж, придется кое-что объяснить. Вы понимаете, что ваше выступление по радио будет иметь для тех, кто у власти, такую же ценность, как… как поступок моего мужа, когда он подписал дарственную, передающую риарден-металл им. Вы знаете, как часто и успешно они упоминают об этом в своей пропаганде.
– Я не знала этого, – резко парировала Дагни.
– О, конечно, вас не было здесь почти два месяца, поэтому вы пропустили бесчисленные упоминания в газетах, по радио, в публичных выступлениях, что даже Хэнк Риарден одобряет и поддерживает Директиву 10–289, поскольку добровольно отдал свою фирму стране. Даже Хэнк Риарден. Это обескураживает многих упорствующих и помогает держать их в узде, – Лилиан откинулась назад и небрежным тоном поинтересовалась: – Спрашивали ли вы его, почему он подписал дарственную?
Дагни не ответила; она словно бы не слышала, что это был вопрос; она сидела неподвижно, лицо ее ничего не выражало, но глаза казались слишком большими, они были устремлены на Лилиан, словно у нее не было других намерений, кроме как выслушать ее до конца.
– Нет, я не думала, что вы это знали. Не думала, что он вам скажет, – заговорила Лилиан, голос ее стал спокойнее, словно она увидела дорожный указатель и спокойно ехала нужным маршрутом. – Однако вам нужно узнать причину, заставившую его подписать, – эта же причина заставит вас появиться в программе Бертрама Скаддера сегодня вечером.
Она сделала паузу, ожидая вопроса. Дагни молчала.
– Эта причина – насколько она касается поступка моего мужа – должна доставить вам удовольствие. Представьте себе, что означала для него эта подпись. Риарден-металл был его величайшим достижением, совокупностью всего лучшего в его жизни, высшим символом его гордости, а мой муж, как вы должны знать, в высшей степени страстный человек, и гордость, пожалуй, высшая его страсть. Риарден-металл был для него больше, чем достижением, он был символом его способности пробивать стены, его независимости, его трудов, его возвышения. Фирма была его собственностью по праву, а вы знаете, что такое право для такого строгого человека, как он, и что значит собственность для такого собственника. Он лучше бы погиб, отстаивая фирму, чем отдал ее тем, кого презирает. Вот что она значила для него. И вот что он потерял. Вам будет приятно узнать,
Голос Лилиан становился все резче, словно звук, издаваемый головкой сверла, все время соскальзывающего с гладкого камня. Дагни продолжала смотреть на нее, однако напряженность ее глаз и позы исчезла. Лилиан стало любопытно, почему ей кажется, что лицо Дагни освещено прожектором. Она не могла разглядеть никакого особого выражения, это было просто лицо в его обычной безмятежности, и свет, казалось, исходил из его строения, из резких черт, твердости сжатых губ, открытости взгляда. Выражения их она не могла разобрать, оно казалось отсутствующим, напоминало спокойствие не женщины, а ученого, в них сияли бесстрашие и упорство.
– Это я, – негромко сказала Лилиан, – сообщила бюрократам о неверности моего мужа.
Дагни заметила в безжизненных глазах Лилиан проблеск чувства: оно походило на удовольствие, но так отдаленно, что напоминало солнечный свет, отраженный от поверхности болота; вспыхнув на миг, оно угасло.
– Это я, – сказала Лилиан, – отняла у него риарден-металл.
Слова ее прозвучали, как просьба.
Дагни не могла понять ни этой просьбы, ни того, какую реакцию Лилиан ожидала встретить; поняла только, что не встретила, когда услышала внезапную пронзительность в ее голосе:
– Вы поняли меня?
– Да.
– Тогда вам понятно, чего я требую и почему вы будете мне повиноваться. Вы считали себя и его непобедимыми, так ведь? – Лилиан пыталась говорить ровно, но голос звучал прерывисто. – Вы всегда действовали только по своей воле – этой роскоши я позволить себе не могла. И наконец-то вознагражу себя зрелищем того, как вы действуете по моей. Вы не можете мне противостоять. Не можете откупиться теми долларами, которые вы в состоянии заработать, а я нет. Не можете предложить мне никакого жирного куска. Я лишена алчности. Бюрократы не платят мне. Я делаю это бескорыстно. Бескорыстно. Понимаете?
– Да.
