По пути домой он с ней не разговаривал.
– Не пойму, зачем таскаюсь на эти вечеринки, – вдруг резко произнес он, срывая с себя галстук посреди их гостиной. – Никогда еще не тяготился таким вульгарным, скучным спектаклем!
– Почему, Джим? – ошеломленно спросила она. – Мне вечеринка показалась замечательной.
– Тебе? Не сомневаюсь! Ты выглядела совершенно в своей тарелке – будто на Кони-Айленде[3]. Хоть бы научилась знать свое место и не смущать меня при людях.
– Я смущала тебя, Джим? Сегодня?
– Да!
– Чем?
– Если сама не понимаешь, я не смогу объяснить, – отмахнулся он, явно намекая, что непонятливость есть признание в постыдной неполноценности.
– Не понимаю, – твердо сказала она.
Джим вышел из комнаты и хлопнул дверью.
Она почувствовала, что на этот раз его поведение не просто необъяснимо – в нем был оттенок злобы. С того вечера в душе у нее тлела маленькая, мучительная искорка страха, напоминающая пятно далекого света фар, надвигающееся на нее по невидимой дороге.
Учеба, казалось, не принесла ей более ясного понимания мира Джима, наоборот, сделала его еще более загадочным. Она не могла поверить, что ей нужно питать уважение к скучной бессмысленности художественных галерей, которые посещали его друзья, романов, которые они читали, политических журналов, которые обсуждали, выставок, где экспонировались такие же рисунки, какие рисовали мелом на всех тротуарах трущоб ее детства, трактатов, ставящих целью доказать бессмысленность науки, промышленности, цивилизации и любви, с использованием словечек, которых ее отец не употреблял даже в самом пьяном виде, альманахов, трусливо предлагавших на обсуждение банальности, еще менее ясные и более затасканные, чем те проповеди, за которые она называла священника из трущобной миссии сладкоречивым старым мошенником.
Она не могла поверить, что это и есть культура, к которой относилась со всем почтением и которую стремилась открыть для себя. У нее было такое чувство, будто она взобралась на гору с зубчатой стеной на вершине, думая, что это замок, и обнаружила развалины разграбленного склада.
– Джим, – сказала она однажды после вечера, проведенного среди людей, которых называли интеллектуальной элитой, – доктор Саймон Притчетт – плут, подлый, старый, испуганный плут.
– Ну знаешь ли, – ответил он, – думаешь, ты достаточно компетентна, чтобы судить о философах?
– Я достаточно компетентна, чтобы судить о жуликах. Навидалась их и распознаю за милю.
– Вот почему я и говорю, что ты никак не перерастешь своего прежнего окружения. Иначе научилась бы ценить философию доктора Притчетта.
– Что это за философия?
– Если не понимаешь, я не могу объяснить.
Она не позволила ему завершить разговор этой его излюбленной фразой.
– Джим, – сказала она, – он плут, он и Бальф Юбэнк, и вся их свора, и думаю, они ввели тебя в заблуждение.
Вместо ожидаемого гнева она увидела в его глазах вспышку веселья.
– Это ты так думаешь, – ответил он.
Ее вдруг охватил ужас, у нее мелькнула мысль о том, чего не могло быть: а что, если они не ввели его в заблуждение? Она могла понять плутовство доктора Притчетта – оно давало ему легкие деньги; она уже могла допустить, что Джим тоже в своем деле плутует, но у нее в голове не укладывалось представление о Джиме как о мошеннике, плуте из любви к искусству, бескорыстном плуте; в сравнении с этим плутовство шулера или афериста казалось невинным. Понять его мотива она не могла; лишь чувствовала, что надвигающееся на нее пятно света стало ярче.
Она не могла вспомнить, что именно: сначала легкие царапины беспокойства, потом уколы замешательства, затем хронические конвульсии страха, – заставило ее сомневаться в истинном положении Джима на железной дороге. Его внезапное, гневное «Так ты мне не доверяешь?» в ответ на первые невинные вопросы заставило ее понять, что да, не доверяет, хотя сомнения у нее еще не оформились, и она ожидала, что его ответ ее успокоит. В трущобах своего детства она узнала, что честные люди не обидчивы в вопросах о доверии. «Не хочу разговаривать на профессиональные темы», – отвечал Джим всякий раз, когда она заговаривала о железной дороге.
Однажды она попыталась упросить его:
– Джим, ты знаешь, что я думаю о твоей работе, и как поэтому восхищаюсь тобой.
– О, вот как? За кого ты выходила замуж – за человека или президента железнодорожной компании?
– Я… я никогда не отделяла одно от другого.
– Знаешь, для меня это не очень лестно.
Она недоуменно посмотрела на него: ей казалось, что ему это будет приятно.
– Хотелось бы верить, – сказал он, – что ты любишь меня за то, какой я есть, а не за мою железную дорогу.
– О господи, Джим, – воскликнула она, – неужели ты подумал, что я…
– Нет, – ответил он с широкой, великодушной улыбкой. – я никогда не думал, что ты вышла за меня из-за моих денег или моего положения. Я никогда не сомневался в тебе.
Испугавшись, что, возможно, дала ему основание неверно истолковать ее чувства, что забыла, сколько горьких разочарований ему должны были причинить корыстные женщины, она смогла лишь покачать головой и простонать:
– О, Джим, я совсем не то имела в виду!
