– Немного же от тебя толку, – сухо сказал Слэгенхоп, отворачиваясь. Филипп схватил его за рукав и спросил с нескрываемым страхом:
– Послушай, Клод, по… по директиве десять-двести восемьдесят девять… если он уйдет, то… то не будет никаких наследников?
– Совершенно верно.
– Они заберут завод и… и все?
– Таков закон.
– Но… Клод, они не поступят так со мной, правда?
– Они не хотят, чтобы он уходил. Ты это знаешь. Удержи его, если сможешь.
– Но я не могу! Сам знаешь, что не могу! Из-за моих политических взглядов и… и за всего, что я сделал для тебя. Ты знаешь, кем он меня считает! Я никак не могу удержать его!
– Что ж, тем хуже для тебя.
– Клод! – воскликнул Филипп в панике. – Клод, они не оставят меня за бортом, правда? Я свой человек, разве не так? Они всегда говорили, что я свой, что я нужен им… что им нужны такие, как я, а не как он, люди с моим… с моим потенциалом, помнишь? И после всего, что я сделал для них, после всей моей веры, службы, преданности делу…
– Чертов болван, – отрывисто произнес Слэгенхоп, – да без него, на кой черт нам ты?
Утром четвертого ноября Хэнка Риардена разбудил телефонный звонок. Он открыл глаза, увидел ясное рассветное небо в окне спальни, небо нежного аквамаринового цвета, которое отбрасывало на старые филадельфийские крыши розоватый оттенок.
Несколько мгновений, пока его сознание было чистым, как небеса, пока он оставался наедине с собой и его душу еще не отяготили болезненные воспоминания, Хэнк лежал неподвижно, захваченный этим зрелищем и очарованный предчувствием слияния с миром, где будет царить вечное утро.
Телефон вернул его к действительности: размеренные, визгливые звонки аппарата надрывно взывали о помощи. Риарден, нахмурясь, поднял трубку:
– Алло?
– Доброе утро, Генри, – произнес дрожащий голос; звонила его мать.
– Мама, что так рано? – сухо спросил он.
– О, ты всегда поднимаешься на рассвете, и я хотела застать тебя, пока ты не уехал на завод.
– В чем дело?
– Генри, мне нужно с тобой увидеться. Поговорить. Сегодня. В любое время. Это очень важно.
– Что-нибудь случилось?
– Нет… да… то есть… я должна поговорить с тобой лично. Приедешь?
– Извини, не могу. У меня вечером встреча в Нью-Йорке. Если хочешь, приеду завтра.
– Нет! Не завтра. Необходимо увидеться сегодня. Необходимо, – в голосе ее слышались панические нотки; впрочем, если бы не странный, настойчивый тон ее механического голоса, он решил бы, что она разыгрывает очередную роль беспомощной, одинокой женщины.
– Мама, в чем дело?
– Я не могу говорить об этом по телефону. Мне нужно видеть тебя.
– Тогда, если хочешь, приезжай в контору…
– Нет! Только не в конторе! Мне нужно увидеться с тобой там, где можно поговорить спокойно. Неужели ты не можешь сделать одолжения и приехать сюда? Тебя просит мать. Ты так редко появляешься. Может быть, в этом не твоя вина. Но разве нельзя пойти навстречу, если я тебя прошу?
– Хорошо, мама. Буду в четыре часа.
– Замечательно. Спасибо, Генри. Замечательно.
В тот день Риардену показалось, что над заводом нависла какая-то легкая напряженность. Слишком легкая, чтобы определить ее природу, но завод был для него словно лицо любимой женщины, в котором он мог уловить мельчайшие оттенки чувств. Он заметил, что небольшие группы новых рабочих – человека по три-четыре – слишком часто собираются вместе. Их поведение, скорее, годилось для бильярдной, чем для заводского цеха. Он поймал несколько настороженных и враждебных взглядов, но махнул на это рукой: стоит ли задумываться о таких мелочах, да и времени нет.
Подъезжая к своему бывшему дому, Риарден резко затормозил у подножия холма. Последний раз он видел этот дом пятнадцатого мая, когда ушел из него. Это зрелище пробудило в его душе чувства, которые затем преследовали его на протяжение десяти лет, когда он туда возвращался: напряженности, замешательства, унылой неудовлетворенности, жесткого протеста и наивного отчаянья. Он старался понять свою семью… старался быть справедливым.
Риарден медленно пошел по дорожке к дому. Он был спокоен. Он понимал, что этот дом является памятником вины, – его вины перед собой.
Хэнк ожидал увидеть мать и Филиппа, но полной неожиданностью оказалась Лилиан.
Риарден остановился на пороге. Все трое стояли, вглядываясь в его лицо и в дверной проем за его спиной. За притворной благостностью их лиц скрывались страх и подвох, которые он научился понимать, словно они надеялись добиться своего, лишь взывая к его жалости, удержать его в этой западне, хотя один шаг назад – и он оказался бы вне их досягаемости.
Они полагались на его жалость и страшились его гнева; они не смели рассматривать третьей альтернативы – его равнодушия.
– Что она тут делает? – спросил Риарден, обращаясь к матери, голос его был бесстрастно ровным.
– Лилиан живет здесь после вашего развода, – оборонительно ответила мать. – Я не могла допустить, чтобы она голодала на улице.
