Взгляд матери выражал наполовину просьбу, словно она просила не бить ее по лицу, наполовину торжество, словно она его ударила. Риарден понимал ее мотив: то было не сочувствие, между нею и Лилиан никогда не было особой любви, то была их общая месть ему, то было тайное удовольствие расходовать его деньги на бывшую жену, содержать которую он отказался.
Голова Лилиан застыла в приветственном кивке, на губах у нее была легкая испытующая улыбка, полуробкая-полунаглая. Риарден не делал вида, будто не замечает бывшую жену; он смотрел на нее, но словно на пустое место. Молча закрыв дверь, он вошел в гостиную.
Мать издала легкий, беспокойный вздох облегчения и поспешила сесть в ближайшее кресло, нервозно глядя, последует ли он ее примеру.
– Чего ты хотела? – спросил Риарден, садясь.
Мать сидела прямо и вместе с тем странно сутулясь, плечи ее были подняты, голова опущена.
– Милосердия, Генри, – прошептала она.
– Что ты имеешь в виду?
– Не понимаешь?
– Нет.
– В общем… – она суетливо развела руки в беспомощном жесте, – в общем… – ее глаза избегали его внимательного взгляда. – В общем, сказать нужно многое… и я не знаю, как это сказать, но… в общем, есть один практический вопрос, но сам по себе он неважен… я не потому позвала тебя сюда…
– В чем он заключается?
– Практический вопрос? В наших чеках на содержание, моем и Филиппа. Они должны были прийти первого числа, но из-за ордера на арест мы не можем их получить. Ты знаешь это, так ведь?
– Знаю.
– Ну и что же нам делать?
– Не знаю.
– Я имею в виду, что собираешься делать ты в связи с этим?
– Ничего.
Мать неотрывно смотрела на него, словно отсчитывая секунды молчания.
– Ничего, Генри?
– Я не в силах ничего сделать.
Они наблюдали за его лицом с какой-то ищущей пристальностью; Риарден был уверен, что мать сказала правду, что непосредственные денежные затрудения – не цель его вызова сюда, что они – только символ более широкой проблемы.
– Но, Генри, мы оказались в трудном положении.
– Я тоже.
– Не мог бы ты прислать нам наличных?
– Я не успел взять наличности.
– Тогда… Послушай, Генри, это произошло так внезапно и, думаю, напугало людей, бакалейщик отказывает нам в кредите, если ты о нем не попросишь. Думаю, он хочет, чтобы ты подписал кредитную карточку или что-то наподобие. Поговоришь с ним, устроишь это?
– Нет.
– Нет? – мать негромко ахнула. – Почему?
– Не возьму на себя обязательств, которых не смогу выполнить.
– Как это понять?
– Не влезу в долги, которых никак не смогу выплатить.
– Почему не сможешь? Этот арест просто какая-то формальность, он временный, это знают все!
– Вот как? Я не знаю.
– Но, Генри, счет за продукты! Ты не уверен, что сможешь оплатить счет за продукты при своих миллионах?
– Я не буду обманывать бакалейщика, делая вид, что эти миллионы принадлежат мне.
– О чем ты говоришь? Кому они принадлежат?
– Никому.
– Как это понять?
– Мама, думаю, ты понимаешь меня полностью. Думаю, поняла это раньше меня. Ничто никому не принадлежит. Это то, что вы одобряли и во что верили годы. Вы хотели, чтобы я был связан. Я связан. Теперь уже поздно что-то менять.
– Ты хочешь, чтобы твои политические идеи…
Она увидела выражение его лица и резко умолкла. Лилиан сидела, уставясь в пол, словно боялась поднять взгляд в эту минуту. Филипп похрустывал суставами пальцев.
Мать взглянула на Риардена и прошептала:
– Не бросай нас, Генри, – какая-то нотка жизни в ее словах сказала ему, что истинная причина открывается. – Времена сейчас ужасные, и мы боимся. Это правда, Генри, боимся, потому что ты отвернулся от нас. Я имею в виду не только счет за продукты, но это признак, – год назад ты не допустил бы такого. Теперь… теперь тебе все равно, – она сделала выжидательную паузу. – Это так?
– Да, так.
– Что ж… что ж, это наша вина. Вот что я хотела сказать тебе: мы знаем, что виноваты. Мы плохо обходились с тобой все эти годы. Были несправедливы к тебе, заставляли тебя страдать, использовали тебя и не благодарили. Мы виноваты, Генри, мы согрешили перед тобой и признаемся в этом. Что еще можно сказать теперь? Найдешь ты в душе силы простить нас?
– Какого поступка ты от меня хочешь? – спросил Риарден ясным, ровным голосом, будто на деловом совещании.
– Не знаю! Кто я, чтобы знать? Но сейчас я говорю не об этом. Не о поступках, только о чувствах. Я прошу тебя о чувстве, Генри, только о чувстве, даже если мы не заслуживаем его. Ты щедрый и сильный. Забудешь прошлое, Генри? Простишь нас?
Ужас в глазах матери был неподдельным. Год назад Риарден сказал бы себе, что это ее способ заглаживать вину, подавил бы отвращение к ее словам, в которых он находил только туман бессмыслицы. Он заставил бы себя придать им смысл, пусть даже ничего не понимая, приписал бы им добродетель искренности в ее представлении, даже если бы это не совпадало с его представлением. Но он уже перестал считаться с какими бы то ни было представлениями, кроме собственных.
– Простишь ты нас?
– Мама, лучше не говорить об этом. Не проси объяснить, почему. Думаю, ты знаешь это не хуже меня. Если тебе нужно, чтобы я что-то сделал, скажи. Больше обсуждать нечего.
