«Есть какое-то ощущение невесомой свободы, – подумала Дагни, – в сознании того, что моей ближайшей, абсолютной целью является телефонная будка, что моя цель не имеет никакого отношения к целям прохожих на улицах». Это не вызвало у нее чувства отчуждения от города: она впервые ощутила, что это ее город, и она любит его, любит, как не любила никогда до этой минуты, с очень личным, торжественным, уверенным чувством обладания. Ночь была тихой, ясной; Дагни посмотрела на небо. Как ее чувство было скорее торжественным, чем радостным, но содержало в себе ощущение будущей радости, так воздух был, скорее, безветренным, чем теплым, но в нем витало ощущение далекой весны.
«Убирайтесь с дороги», – думала она не злобно, а почти весело, с чувством отъединенности и освобождения, адресуя это прохожим, машинам, когда они задерживали ее торопливое движение, страху, который испытывала в прошлом. Меньше часа назад она слышала, как Голт произнес эту фразу, и голос его, казалось, все еще звучал в воздухе улиц, переходя в далекое подобие смеха.
Она ликующе смеялась в бальном зале отеля, когда услышала эту его фразу; смеялась, закрыв ладонью рот, так что смех был только в ее глазах, и в его, когда Голт взглянул прямо на нее, и она поняла, что он слышит ее смех. Они глядели друг на друга в течение секунды, над головами восклицающей, вопящей толпы, над грохотом разбиваемых микрофонов, хотя все станции были мгновенно отключены, над звоном бьющегося стекла с падающих столиков, когда кое-кто панически бросился к дверям.
Потом Дагни услышала, как мистер Томпсон закричал, указывая рукой на Голта:
– Отведите его обратно в номер, вы головой за него отвечаете!
Толпа раздвинулась, когда трое выводили его. Мистер Томпсон, казалось, на миг лишился сил, уронил голову на руки, но овладел собой, подскочил, вяло махнул рукой своим приверженцам и быстро вышел через частный боковой выход. К гостям никто не обращался, никто их не инструктировал; одни безрассудно бежали к двери, другие сидели, не смея шевельнуться. Бальный зал походил на судно без капитана. Дагни протиснулась через толпу и последовала за кликой. Остановить ее никто не пытался.
Она нашла членов правительства сгрудившимися в маленьком частном кабинете. Мистер Томпсон бессильно сидел в кресле, обхватив руками голову, Уэсли Моуч стонал, Юджин Лоусон всхлипывал, словно капризный ребенок. Джим смотрел на остальных с какой-то странной выжидающей напряженностью.
– Я так и говорил вам! – кричал доктор Феррис. – Говорил, разве не так? Вот чего вы добились своим «убеждением по-доброму»!
Дагни осталась стоять у двери. Ее присутствие как будто заметили, но, казалось, не придавали ему значения.
– Я ухожу в отставку! – крикнул Чик Моррисон. – Ухожу! Хватит с меня! Я не знаю, что сказать стране! Я не могу думать! И пытаться не стану! Это бессмысленно! Я ничего не могу поделать!
Он замахал руками в каком-то хаотичном жесте бессмысленности или прощания и выбежал из комнаты.
– У Чика есть убежище со всем необходимым в Теннесси, – задумчиво сказал Тинки Холлоуэй, словно он тоже принял подобную предосторожность и теперь задавался вопросом, не настало ли время ею воспользоваться.
– Чик недолго будет пользоваться им, если вообще доберется туда, – сказал Уэсли Моуч. – Шайки бандитов, состояние транспорта…
Не договорив, он развел руками.
Дагни понимала, какие мысли заполняли эту паузу; понимала, что какие бы частные убежища эти люди ни приготовили себе, теперь они знают, что оказались в ловушке. Она обратила внимание, что ужаса в их лицах нет; были какие-то его признаки, но лишь поверхностные. На их лицах читались и полная апатия, и облегчение мошенников, считавших, что игра не может иметь иного исхода, не пытавшихся его оспорить и не жалевших о нем, и вздорное безрассудство Лоусона, отказывающегося осознавать что бы то ни было, и странная напряженность Джеймса, напоминавшая скрытую улыбку.
– Ну? Ну? – раздраженно спрашивал доктор Феррис с бурной энергией человека, освоившегося в мире истерии. – Что вы теперь собираетесь с ним делать? Спорить? Дебатировать? Произносить речи?
Никто не ответил ему.
– Он… должен… спасти… нас, – медленно проговорил Моуч, словно загоняя остатки разума в пустоту и предъявляя ультиматум реальности. – Должен… принять власть… и спасти систему.
– Почему не напишешь ему об этом в любовном письме? – спросил Феррис.
– Мы должны… заставить его… принять власть… Должны принудить его править, – произнес Моуч тоном сомнамбулы.
– Ну, – спросил Феррис, неожиданно понизив голос, – понимаешь теперь, какую ценную организацию представляет собой Государственный научный институт?
Моуч не ответил, но Дагни заметила, что все как будто поняли его.
– Ты возражал против моего частного исследовательского проекта, называя его «непрактичным», – мягко сказал Феррис. – Но что я тебе говорил?
Моуч не ответил; он похрустывал суставами пальцев.
– Сейчас не время быть разборчивыми, – заговорил с внезапной оживленностью Джеймс Таггерт, но голос его тоже был странно негромким. – Мы не должны колебаться.
