Первую неделю Фридрих обедал вместе с супругами Шмидт в столовой при одном пансионе. А с наступлением сумерек он каждый раз отправлялся, чаще всего пешком, к своей «бочке Диогена» на берегу озера.
На следующей неделе Фридрих, сам не зная почему, стал реже посещать друзей. Он плохо спал. Все чаще и чаще посещал его ночной кошмар с корабельными звонками. И даже бодрствуя, он страдал пугливостью, прежде ему незнакомой. Ну а если уж в самом деле мимо проезжали сани с бубенцами, он так пугался, что не мог унять дрожь. Когда в тиши своей комнаты Фридрих слышал собственное дыхание, это его, разумеется, не удивляло, но все-таки он снова и снова с беспокойством прислушивался к нему. Иногда его знобило и повышалась температура; он знал об этом, так как термометр у него был всегда под рукой. Все эти болезненные явления беспокоили его, и он тщетно пытался рассеять атмосферу страхов, незаметно возникавшую повсюду. Впервые Фридрих отказался от посещения пансиона из-за того, что пропал аппетит и не хотелось выходить из комнаты. В другой раз на полпути в Мериден — стояла ясная и устойчивая зимняя погода — он повернул назад и едва дотащился до дома. Но оба его друга ничего не знали о том, чем он был занят наедине с собою. И их нисколько не удивляло, что тот или иной день Фридрих предпочитал провести в четырех стенах.
Какие-то странности крадучись вползали в его жизнь. Изменились мир, небо, местность, часть света, в которой он жил, — короче, все, что было у него перед глазами, в том числе и люди. Люди куда-то отодвинулись, а их дела казались чуждыми, далекими. Да и у самого Фридриха дела не остались прежними. Их отобрали у него: кто-то отодвинул их в сторону. Он, думалось ему, еще найдет их, если его новое состояние не придет к какому-то иному концу.
Когда однажды Петер Шмидт, удивленный и обеспокоенный отрешенностью Фридриха, все-таки заговорил с ним об этом, тот, выказав известную резкость, не поддержал разговора, ибо даже друг стал для него сейчас чужим. Он ничего не рассказал Петеру об окружавшей его тяжкой атмосфере страхов: она, как ни странно, была сопряжена с каким-то тайным соблазном, который Фридрих не хотел ни с кем делить.
Однажды вечером, когда он, как обычно, сидел при свете лампы за письменным столом, ему показалось, что кто-то, склонившись над ним, заглядывает через его плечо. Фридрих держал в руках перо, а перед ним в беспорядке лежали страницы рукописи. Погруженный в свои мысли, он вдруг вздрогнул и произнес:
— Расмуссен, откуда ты?
Затем он обернулся и в самом деле увидел Расмуссена в морской, так называемой ллойдовской фуражке, которая была на нем, когда он вернулся из кругосветного плавания. Сейчас он сидел, что-то читая, с термометром в руке на кровати Фридриха, в изножье, и был у него такой вид, будто он уже очень давно ухаживает за лежачим больным, а сейчас, когда от него ничего не требуется, за книгой коротает время.
Фридрих уже до этого заметил, как усиливаются от одиночества мистические стороны бытия. Не было рядом второго человека, а без него ты всегда обречен на общение с призраками. Стоило отшельнику Фридриху о ком-нибудь подумать, как тот человек появлялся перед ним во плоти, жестикулировал и что-то говорил. Но эта способность фантазии воспламеняться Фридриха не тревожила. Новое явление он тоже зафиксировал холодным умом трезвого и внимательного наблюдателя, но понял при этом одно: его душевная жизнь вступила в новую фазу.
Через некоторое время он спустился в первый этаж, чтобы перед сном убедиться, что он не забыл запереть входную дверь, но тут ему пришло в голову открыть двери в комнату со ставнями. И когда он вошел в нее с горящей свечой, его посетила еще одна, такая же явственная галлюцинация, и он даже поздравил себя с тем, что получил возможность не только с чужих слов ориентироваться в сфере психопатологии. Перед его глазами, сидя за столом, играли в карты три отчетливо различимых человека. У этих мужчин, имевших, судя по их виду, отношение к коммерции, были красные лица с грубоватыми чертами. Они курили сигары и попивали пиво. Вдруг Фридрих схватился за голову: по этикетке на бутылке он узнал пиво, имевшееся в погребке на «Роланде». А эти люди ведь были хорошо известные всем на корабле страстные любители алкоголя и карт. Покачав головой и не переставая удивляться столь странному их появлению в первом этаже его дома, Фридрих вернулся в свою хорошо протопленную комнату.
До сих пор часы, которые он часто, хоть и в одиночестве, проводил вне дома, прибавляли ему здоровья и укрепляли связь с действительностью. К тому же он в общем и целом здраво судил о своем состоянии. Теперь, когда болезнь украдкой подобралась к нему, он этого не чувствовал. Он считал вполне естественным, что Расмуссен сидел на его кровати, а любители ската расположились в комнате на первом этаже.
