Кеведо, видевший так много всего, видел закат своей Испании и воспел его в знаменитых мужественных стихах («Я видел стены родины моей: / Когда-то неприступные твердыни…»[56]), и в стихотворном послании, которое он отваживается начать несколько комичной строкой («Не промолчу, хотя б грозили пальцем…»), потому что Кеведо, как и Шекспир, знал, что любое начало хорошо и что его гений так или иначе сумеет продолжить и возвысить это стихотворение. Его всегда будоражила страсть к политике; отвлекаясь на разорительные войны во Фландрии и придворные интриги, Кеведо как будто не заметил открытия Америки, в которой его интересовали только драгоценные металлы и галеоны, атакованные корсарами. Кеведо был человек чувственный, но предпочел бы быть аскетом – возможно, иногда это ему удавалось, что-то от монаха в нем есть. Кеведо смаковал каждое слово испанского языка. Воровской жаргон и заумь Гонгоры, врага Кеведо, интересовали его в равной мере. Он изучал еврейский, арабский, греческий, латынь, итальянский и французский. Он читал Монтеня, которого называл сеньор Монтанья, но этот француз ничему не мог его научить. Кеведо не имел представления об улыбке и иронии, ему больше была по вкусу желчь. Все его творчество – это серия экспериментов или, лучше сказать, словесных приключений.
Мы отобрали две книги. Первая, «Час воздаяния», наполнена фантастическими выдумками: дома, меняющие своих хозяев; человек, принимающий мраморную ванну и превращающийся в статую; поэт, читающий стихотворение, стиль которого до того темен, что ему не видны собственные ладони, а на рукопись слетаются совы и светлячки. Стиль здесь, как легко заметить, преувеличенно барочный; на соседней странице мы читаем: «Все его лицо лоснилось глупостью, и на нем играл румянец бесчисленных здравиц»[57].
«Марк Брут» выражает ту ностальгию по латыни, что до сих пор живет во всех западных языках. В этих шлифованных сентенциях испанский выглядит почти как латынь. До «Брута» Кеведо перевел «Ромула» маркиза де Мальвецци, и эта книга служила ему образцом. Параграф за параграфом Кеведо переводит и комментирует греческий текст Плутарха.
Дон Франсиско де Кеведо-и-Вильегас родился в Мадриде в 1580 году и умер в том же городе в 1645-м. Лугонес, наш Кеведо, почитает его самым благородным стилистом Испании.
Иден Филпотс как-то сказал: «Если верить нескромным каталогам Библиотеки Британского музея, я – автор ста сорока девяти книг. Раскаиваюсь, признаю и удивляюсь».
«Самый английский из английских писателей», Иден Филпотс был еврейского происхождения и родился в Индии. Не отвергая наследия предков, он, в отличие от Исраэля Зангвилла, никогда не исповедовал иудаизм. В 1867 году его отец, капитан Генри Филпотс, отправил пятилетнего сына в Англию. В четырнадцать тот впервые пересек Дартмурскую равнину, туманную и каменистую пустошь в центре графства Девоншир. (Загадки творческого процесса: этот предпринятый в 1876 году утомительный переход в восемь лиг длиною стал основой практически всех его будущих книг, первая из которых, «Дети туманов», вышла в свет в 1897-м.) В восемнадцать он перебрался в Лондон, надеясь и стремясь стать великим актером. Публике удалось его разубедить. Годы с 1880-го по 1891-й были отданы неблагодарной конторской службе. По ночам он писал, перечитывал, вычеркивал, усиливал, заменял, бросал в огонь. В 1892-м он женился.
Известность Идена Филпотса – слава здесь слишком громкое слово – была умеренной. Скромный человек, не утомлявший и без того утружденный Атлантический океан, чтобы разразиться циклом лекций, он умел поговорить с садовником о будущем левкоев или гиацинтов и всегда мог рассчитывать на молчаливых читателей, ждавших его книги в Абердине, Окленде, Ванкувере, Симле и Бомбее. Молчаливых англоязычных читателей, иногда писавших ему, чтобы засвидетельствовать точный штрих в изображении осени или – совершенно серьезно – пожалеть о трагической развязке сюжета. Читателей, которые со всех концов мира присылали мельчайшие семена для английского сада Идена Филпотса.
Его романы можно разбить на три группы. В первую, несомненно самую важную, входят вещи дартмурского цикла. Из этих региональных романов достаточно назвать «Суд присяжных», «Детей зари», «Сынов человеческих». Вторая – исторические романы: «Эвандр», «Сокровища Тифона», «Дракон-гелиотроп», «Друзья луны». Третья – романы детективные: «Мистер Дигвид и мистер Лэм», «Врачу, исцелися сам», «Серая комната». Их сжатость и точность поразительны. Лучший, по-моему, «The Red Redmaynes»[58]. Еще один, «Bred in the Bone»[59], начинается как детектив и перерастает в трагедию. Это смешение (или замешательство) – черта очень филпотсовская.
Кроме того, он автор пьес – некоторые из них написаны вместе с дочерью, другие с Арнолдом Беннетом – и стихотворных книг: «Сто один сонет», «Родник под яблоней».
