(дружески и конфиденциально) Дон Родриго, я презираю вас, но кому суждено проникнуть в мысли короля? Кто может проникнуть в замыслы монарха, что содержит свой двор на изменчивых водах морских?
Допустимо ли, чтобы вы вновь обрели расположение короля, а я не был бы первым, кто проверит то удивительное место, где остановился луч его милости? Кстати, невозможно и представить местечка более отвратительного.
Когда вы вновь станете могущественны, надеюсь, вы одарите меня звонкими монетами.
О, как я желаю всех тех благ, что вы сможете подарить мне!
Король упомянул ваше имя за день дважды.
Это знак того, что он намеревается либо вас повесить, либо назначить канцлером.
Имеющий уши да услышит!
Делает движение, чтобы уйти.
ДОН РОДРИГО Вы ведь не откажетесь перед уходом выпить бокал вина.
ДОН МЕНДЕС ЛЕАЛЬ Извините, никак, ваш корабль качает, это вызывает у меня тошноту.
ДОН РОДРИГО Тогда позвольте, по крайней мере, подарить вам картинку. Вот как раз Гавриил, покровитель послов. Посмотрите только, какой он блестящий и золотистый!
Именно в память о нем все эти господа дипломаты имеют право носить белое перо на шляпе.
ДОНЬЯ СЕМЬ МЕЧЕЙ (обращаясь к Бакалейщице, брызгает воду ей в лицо) Сейчас же перестань плакать, Бакалейщица, иначе я вылью тебе на лицо всю соленую воду, которую ты выплакала в окиян, с тех пор как мы покинули Майорку.
БАКАЛЕЙЩИЦА (жалобно) Что скажет мой отец? Что скажет моя мать?
Что скажет мой брат? Что скажет нотариус? Что скажет мать настоятельница монастыря, где я получила такое хорошее воспитание?
ДОНЬЯ СЕМЬ МЕЧЕЙ Что скажет “мой жених, великолепный бакалейщик из бакалейной лавки Прогресса”?
БАКАЛЕЙЩИЦА Ах, одна только мысль о моем женихе уже подгоняет меня! Мне кажется, чтобы сбежать от него, я отправлюсь с вами хоть на край света!
ДОНЬЯ СЕМЬ МЕЧЕЙ Ты отправишься со мной, если я того захочу, так как, едва только ты наскучишь мне, я погружу тебя в окиян хорошеньким ударом весла по голове.
БАКАЛЕЙЩИЦА Ну что ж, делайте со мной, что захотите, сударыня, я все равно буду довольна! Как только я увидела ваше милое личико, как только вы взглянули на меня и улыбнулись, я тотчас поняла, что мне остается только следовать за вами во всю прыть, куда бы вы ни шли!
ДОНЬЯ СЕМЬ МЕЧЕЙ Тогда нам надо поторапливаться, Бакалейщица, жизнь так прекрасна! Нельзя терять ни минуты, если мы хотим, чтобы мир оставался для нас все таким же прекрасным, каким он был до сих пор. Просто немыслимо! И, может быть, продлится еще не более мгновения! Потому мушка, едва заполыхает сильное яркое пламя, не ждет, чтобы тотчас устремиться к нему! Но мы–тο не мушки! Мы — два миленьких жаворонка, которые, напевая, взяли курс на солнце!
Я, по крайней мере, уж точно жаворонок, а ты всего лишь жирная мясная муха. Ну, ничего, я все равно тебя люблю.
БАКАЛЕЙЩИЦА И куда же вы меня хотите привезти?
ДОНЬЯ СЕМЬ МЕЧЕЙ О, моя Бакалейщица, как я счастлива! Как тебе будет славно со мной, как забавно! У других девушек впереди только длинная скучная жизнь–муж, дети, суп и вечное мытье посуды, они только об этом и думают!
Люди с трудом передвигают ноги, совсем не замечая, насколько проще было бы летать, стоит только перестать думать о себе!
Это яркое солнце, не напрасно же Бог подвесил его в вышине! Остается только подобраться поближе да взлететь к нему! Впрочем, нет, не солнце, скорее этот чудесный аромат влечет меня! О, если бы я могла вдыхать его всегда! Едва исчезнет, и снова тут как тут!
Нет, мне хочется вовсе не видимого солнца, но этот дух, источающий веселье, сладостный аромат, от которого изнемогает мое сердце.
БАКАЛЕЙЩИЦА Но где же он, этот сладостный аромат?
ДОНЬЯ СЕМЬ МЕЧЕЙ Сладостно пахнет там, где моя милая мамочка! Несколько раз ночью она приходила ко мне, и нежно обнимала меня, и я снова была ее маленькой доченькой. Я должна отправиться в Африку освободить ее.
БАКАЛЕЙЩИЦА Но разве вы мне не рассказывали, что она там умерла уже более десяти лет назад?
ДОНЬЯ СЕМЬ МЕЧЕЙ Она умерла, но не закончила то, что ей ниспослано было свершить в Африке. Разве может быть она свободной, когда еще столько христиан страдают в рудниках Барбарии[73]?
Я не могу дойти до нее, но я могу идти к ним.
Разве можно сказать, что мы свободны, когда мы со всех сторон связаны с таким множеством теснимых душ?
