И ещё одно обстоятельство мешало картине партийного «наукоздания» быть гармоничной. Когда сначала в 1928 году был основан Украинский физико-технический институт, а потом 15 октября 1931 года на базе физико-химического сектора ЛФТИ Николай Николаевич Семёнов образовал собственный Институт химической физики, они тоже нарезали себе часть атомной проблематики.
Семёновский ИХФ – по неизбежности: когда перед тобою поставлена задача «внедрения физических теорий и методов в химию, в химическую промышленность и другие отрасли народного хозяйства», сам Бог велит присматриваться к ядерным процессам. А вот УФТИ во главе с И.В. Обреимовым, несмотря на то что задумывался, по формулировке А.Ф. Иоффе, в качестве «института, который должен быть связан с промышленностью, должен быть там, где есть заводы», и в котором «должна быть лаборатория низких температур», имеющая «центральное положение в Союзе», на деле сразу забрал себе, среди прочего, тематику бомбардировки атомов быстрыми частицами. С целью забраться-таки в ядро.
Таким образом, в Советском Союзе как-то сами собою образовались как минимум четыре школы атомной физики. А если учесть амбиции появившегося в 1934 году Физического института – то и пять.
Могло ли обойтись без ревнивых стычек между ними?
Школа «радиевистов», опираясь на авторитет Вернадского, Хлопина и их сторонников, считала задачей дня для советской физики и дальше вести исследования «в области радия». Этой группе учёных, весьма тесно связанной с Академией наук, самым интересным было получение новых элементов и исследование их химической природы. В этом она видела большие и научные, и экономические перспективы: ведь если только радий дал так много – сколько же могут дать трансрадиевые элементы? Значит, самой горящей и неотложной необходимостью является углубление работ по исследованию естественных радиоактивных превращений. Ибо это откроет путь к изотопам, а уж они – к новым возможностям и свойствам веществ.
Даже в 1940 году, то есть уже после открытия цепной реакции, Владимир Иванович Вернадский рассуждал так: «…сейчас обструкция в физиках (Иоффе, Вавилов – я не называл лиц). Они направляют усилия на изучение атомного ядра и его теории и здесь (например, Капица, Ландау) делается много важного – но жизнь требует направления рудно-химического. …наши физики остались в исторически важный момент при создании учения о радиоактивности в стороне от мирового движения, и теперь [история] повторяется» [245].
Нет, престарелый академик отнюдь не был против ядерных исследований. Более того, он ещё в 1910 году на годичном собрании Академии наук заявил: «Человечество вступает в новый век лучистой – атомной энергии» – и настаивал на том, что именно «в явлениях радиоактивности источники атомной энергии, во много раз превышающие все те источники сил, какие рисовались человеческому воображению» [178, с. 17–18]. Но этот действительно выдающийся учёный дальше радиоактивности не пошёл и продолжал считать радиоактивность единственным ключом к изучению «атомного метаморфизма планеты».
Поэтому и в представлении тогдашней Академии наук продвигающиеся в Физтехе работы по выяснению свойств атомов и возможностей управления этими свойствами считались – не без влияния В.И. Вернадского – бесполезными и ненужными.
Однако поворотный момент в развитии ядерной физики, который случился в 1932 году – и прежде всего открытие нейтрона Дж. Чедвиком и «установка» его на верное место, в ядро, Дмитрием Иваненко, – заставил многие умы в физике нацелиться на другой путь. То есть на эксперименты с самим ядром и его структурой. Эту группу учёных – включая Курчатова и поддерживавшего его Иоффе – влекли к себе глубинные свойства атома, его возможности. Причём не только те, что зависят от его физической природы (та самая «радиоактивность» Вернадского), но и те, коих может добиться человек, своими усилиями привнося в эту природу угодные себе изменения. Эти исследователи чувствовали, предвидели: управление ядерными процессами открывает дорогу к новой энергетике. Как сказал позднее один из видных участников Атомного проекта М.Г. Мещеряков, «в урановой проблеме, после того как физики доказали, что ядро урана делится, всё остальное – это технология» [281].
И в этом смысле ядерная лаборатория Иоффе – Курчатова появилась крайне своевременно. Но… самим своим появлением породила жёсткий конфликт в советской физике. Как сущностный, так и личностный.
Вот что свидетельствует человек, по долгу службы курировавший и научное направление, – «главный диверсант» СССР Павел Судоплатов, работавший с октября 1933 года в Иностранном отделе ОГПУ, а в 1938 году ставший его руководителем уже в НКВД:
