Юрко видит опечаленные лица, белые гробы. Все действительно так, все настоящее и по-настоящему страшное. И острая боль в груди. Он думает о тех, кого хоронят. Что вынесли они в последние минуты? Какие муки? И еще думает о Степане Федоровиче. Особенно тяжело становится Юрку, когда вспоминает о нем. Кажется, если бы лежал он тут, рядом с товарищами, было бы легче Степану Федоровичу. И Юрку легче было бы. Можно было бы приходить на его могилу, без слов рассказывать обо всем, советоваться. И следа от него не осталось, даже пылинки с сапог… Жил-был когда-то веселый родной человек. Казалось, навсегда останется рядом с тобой. И вот нет его… Живет только светлое воспоминание и неизбывная тоска. И не напишешь родным, где лежат его останки, не найдешь могилы. Только всегда вспоминать будешь о нем, потому что иначе не сможешь. Вечно будет он жить: и в воспоминаниях о той страшной ночи, и в веселом гуле новостроек, и в шуме каждого нового трактора…
А Катя жива, и непонятно, почему говорит теперь о ней Дмитро. И не надо так плакать женщинам, потому что не может, слышите, ведь не может быть, чтобы там, в гробу, была Катя!..
После Дмитра говорит какой-то военный. И уже не вздыхают, не всхлипывают, а громко и горестно рыдают люди на площади.
Тихо поднимается над землей первый гроб и затем опускается на дно могилы. Горячим клекотом, не заглушая рыдания людей, захлебываются автоматы. Тут, рядом с Юрком, и там, на улице, в рядах красноармейцев.
Плывет над морем обнаженных голов, на секунду задерживается, затем медленно опускается Катин гроб. Что-то оборвалось внутри. И сразу резануло страшным, безумным воплем тети Ганны. Задрожал всем телом. Перед его расширенными глазами рядом с потерявшей сознание женщиной выплыло суровое лицо брата. Глаз не видно отсюда. Только из-под насупленных бровей брызнули крупные слезы и быстро, жгучими ручьями катятся по перекошенному от боли лицу. Такими страшными показались эти крупные беззвучные слезы на мужественном лице, что у Юрка мурашки по телу пробежали. В один миг ясно ощутил и понял, что это — все. Что это действительно ее, Катю, поглотила, скрыла от него навеки черная земля. Все его существо восстало против этого. Содрогнулся, взвился от боли, рванулся вперед. И, ухватив холодную руку Катиной матери своей горячей, ощутил, как жжет в груди. Захотелось кричать, плакать. Но плакать не мог. Глаза были сухи. Они полыхали огнем. А вместо крика — лишь сдавленный шепот:
— Тетя Ганна! Они еще наплачутся… Слышите? До смерти будут помнить. Пока жив буду, не прощу.
…Вырос на необъятной советской земле, искореженной войной, еще один могильный холм. И зазеленели на нем венки из еловых веток…
С трудом передвигая ноги, сгибаясь под тяжестью горя и неутоленной жажды мести, брел Юрко от могилы куда-то вдоль улицы. Шел, останавливался, что-то додумывая и переживая. Смотрел под ноги на черную землю, и все казалось черным. Задумавшись, машинально остановился на углу. Куда идти?
Его внимание привлекло что-то постороннее. Еще не осознал и поднял лицо вверх. Синий, живой и радостный блеск высокого неба ослепил его. Черные галки стаей кружились над черными ветвями развесистого береста. Громко каркали, что-то озабоченно носили в клювах. Свивали на дереве новые гнезда. А еще выше, над ними, в глубокой синеве, безразличное к человеческому горю, искристо и тепло смеялось солнце.
На улице гудели моторы, грохотали танки, звучали живые человеческие голоса. Перекликались, весело поблескивая глазами, и добродушно ругали весеннюю грязь усталые красноармейцы.
Звонкий смех неприятно ворвался в грустные мысли юноши. Ему даже обидно стало. На перекрестке девушки засыпали гравием глубокую яму посреди мостовой. Какой-то офицер, проезжая мимо, кинул веселое слово. Тоненькая белокурая девушка ответила на шутку и засмеялась. Юрко взглянул на нее. На ресницах у девушки дрожали еще не высохшие слезы, а серые глаза уже смеялись так искренне и непринужденно, что его обида растаяла так же незаметно, как и возникла.
Тут же, на улице, под той самой школьной стеной, где когда-то Юрко и Катя наклеивали плакат, Николай Иванович говорил что-то председателю колхоза. Его сердитый голос звучал бодро и весело. А на крыльце школы стояла окруженная толпой ребятишек Галина Петровна. Жмуря от солнца ласковые глаза, показывала рукой на крышу и что-то говорила. На крыше школы суетились около деда Юхтема двое мальчишек. Дед, разравнивая сорванную жесть, быстро, словно из пулемета, стучал молотком.
А где-то, уже за хатами, взволнованный и радостный голос:
— Мама! Мама-а! Да скорее идите, что это вы как неживая! От Ивана письмо пришло! Письмо-о!
Ни на минуту не останавливаясь, жизнь текла вперед взбаламученной весенней рекой. И ничто живое не могло выключиться из ее потока.
Юрко поправил автомат и пошел быстрее. Некогда останавливаться, отдыхать. Надо было собираться. Послезавтра — в военкомат. Призываться. Хотя какой уж там призыв! Юрко был призван уже давно. Теперь он будет продолжать поход. Поход на Берлин.
