Максиму стало не по себе. И это от парня не укрылось. Он ступил шаг от дверей и сказал, хитро прищурясь:
— Ни за что не узнаешь!
И на миг будто что-то знакомое мелькнуло в этом долговязом и… да нет же, совсем незнакомом парне. Максим еще подумал, попытался вспомнить.
— Нет, не узнаю.
— Ах-ха-ха! — расхохотался парень, видимо обрадованный, что его так и не узнали. — А Радиобога забыл, ха-ха!
— Ясно! — облегченно воскликнул Максим. — Ясно! Леня Заброда!
Поднявшись, он подался навстречу парню. Но тот вдруг перестал смеяться и с какой-то деревянной церемонностью протянул ему большую красную руку.
— Здравствуйте, пане Зализный!
— Здравствуйте, пане Заброда! — ответил Максим в тон парню, и оба громко, заливисто, совсем по-детски расхохотались.
— Ну и выгнало тебя, браток! — с удивлением и удовольствием разглядывая Леню, сказал Максим. — Как же тебя узнаешь?! А вот хворостину, которой мать тебя тогда отстегала, я как сейчас вижу и забыть не могу.
И снова Леня захохотал, словно Максим напомнил ему что-то бог весть какое приятное…
— И был ты тогда обыкновенному человеку по колено. Перелаз наш помнишь? Так у тебя только голова над тем перелазом торчала… Ну и рад же я, что с тобой встретился, Радиобог! Рассказывай, где ты и как?
— Да вот так! — с восхищением и радостью, как и тогда, в детстве, смотрел на Максима Леня. — Они, гады, какими-то зажигательными шпарили и еще какими-то. Начисто все разнесет, а потом еще и запалит. Ну, мы в погребе отсиживались, а прямого, к счастью не было. Когда стихло, вышли, а от половины улицы — только тепленькое место… Все кругом затянуло дымом, и на вашей груше, на самом верху, наши ворота висят. Волной, значит… Ну, постояли мы, посмотрели… «Пойдем хоть к тетке Соломии, — говорит мама, — в ихнем углу вроде не бухало». Это к Казачьей балке. Да ты знаешь, на Выселках. Там у тетки сейчас и живем…
За то время, что они не виделись, Леня успел поработать в эмтээсовских мастерских и на тракторных курсах побывать, а перед самой войной должен был пойти на комбайн стажером.
— А этой осенью в армию бы пошел… Думал в летную часть… Да вот не успел… Теперь, значит, дома, натуральное хозяйство веду. Картошку выкопали, пшеница — в поле, чтоб никто не видел. А на днях меня разыскивали. Присылают из этого, ну на что колхоз переделали… из «общественного хозяйства»… Присылают, значит, полицая, чтобы немедленно в МТС возвращался.
— Ясно, — заинтересовался Максим. И осторожно спросил: — Ну и как? Что думаешь делать?
— Что думаю? — переспросил Леня. — А что мне думать? Пойду. «Arbeit macht frei»[8], — процитировал он вдруг издевательский афоризм, который фашисты выписывали на воротах концлагерей, и снова громко рассмеялся.
Ответ этот и особенно смех насторожили Максима.
— Думать всегда надо… Это, брат, никогда не помешает. Да и вообще… Ничего смешного я здесь не вижу. А веселого — еще меньше.
— Что же мне, по-твоему, плакать?
— Плакать не плакать! — Максим вдруг рассердился. Не оттого, что услышал сейчас, — ему и не такие речи приходилось слышать, — а оттого, что перед ним был Леня, его сосед, почти воспитанник, которому он искренне обрадовался. — Плакать не плакать, но… ты ведь и комсомольцем, наверно, был? — со злостью спросил он.
— Почему это б ы л? — тоже как будто рассердился и уже совершенно серьезно спросил Леня. — Почему б ы л? Может, ты и про себя мне скажешь б ы л? — Он говорил совсем как взрослый и даже немного свысока, словно старший с младшим. — Я так думаю, Максим, что горячкой да гонором тут не возьмешь. Если надо, мы и поработать можем, чего там! Я это ихнее «Arbeit macht frei» перевожу по-своему: «Работа развязывает мне руки». Вот как! А плакать… Ничего, они еще от нашей «работы» заплачут. А у меня к тебе, правда, дело. Заходил на свой двор. Ну, старик Кучеренко меня увидел и про тебя сказал. Я здесь, в местечке, уже с месяц не был. А как услыхал про тебя — и бегом. Есть тут, понимаешь, в одном месте приемник испорченный. Но я хоть и Радиобог, а не могу справиться. Может, поможешь? Вместе, как тогда? А?
— Ясно, — просиял Максим и подумал: «Ты гляди, какой отчаюга парень вышел из этого Леньки! Так ведь он, Радиобог, и свяжет тебя, Максим, с людьми. Может, и не с теми, с кем ты должен был связаться, но уже наверняка с кем нужно связаться, и как можно скорее».
Дней через пять после того, как Заброды перебрались на Выселки, бои вокруг Скального затихли и немецкие войска продвинулись куда-то дальше на восток. Тетка Соломия решила: «Схожу-ка я в Бережаны да проведаю сватов Микитюков. Живы ли они там? Что-то в той стороне так гремело, так гремело…»
Вышла она из дому после полудня, а вернулась на другой день, к обеду. Микитюки были живы, а в узелке у тетки Соломин объявилась необыкновенная находка.
