Зажатая со всех сторон, со скованными руками и ногами, Галь задыхалась, тщетно пытаясь прокусить перетягивавшее ей рот полотно. Адская боль пронзала ее по всему телу, сдавленные крики вспарывали ей горло, рассудок терялся, глаза заплыли плотной пеленою слез. Она уже не различала, кто сейчас был в ней, не ощущала гадливости, когда шершавые жадные ладони хватали ее за грудь, за промежность, за ягодицы, почти не сопротивлялась, когда железные ручищи переворачивали, сгибали и разгибали ее на все лады. В каком-то отупении чувств и мыслей, она подчинялась своим насильникам, рыла перед ними носом землю, испускала слюну и смазку. Лишь один раз ее озарил тусклый проблеск сознания, когда те ее швырнули ничком на землю, возле своих разбросанных вещей, и она разглядела в одном из внутренних карманов чьей-то куртки уголок белого пакетика. Это был кокаин, который Наор с сообщниками все-таки принесли, и которым бы непременно «угостили» ее в качестве поощрения, при передаче ее с рук на руки. С большим трудом проползя к нему пару сантиметров, она вытащила пакетик и едва успела закинуть в свой сапог. Это случилось перед тем, как ее подняли с земли, распластали на скамейке и подвергли новым истязаниям.
А истязания принимали все более изощренные формы. Ицик хлестал ее по заду гибкой веткой, поднятой с земли. Авиу кусал ей зубами соски. Миха – таскал за волосы.
– Вот так ее! Вот так! – вопили они, пьяные от оргазмов и порывов жестокости. – Будет знать, как требовать у нас порошочек! Тот, за который мы рискуем!
– Тот, который она получала бесплатно! – хрипел Наор Охана, проникавший в нее уже в который раз за вечер.
– Шалава! Попрошайка! Сука!
– Привяжем ее к сосне! Вон к той, наклонной, – предложил окончательно разошедшийся Ицик, которому в голову пришла совершенно садистская идея.
Он вертел свою ветку, потрагивая ее плотный кончик, и предвкушал, какие чудеса она будет творить внутри растленного "товара".
– Нечем! Нечем! – отвечали ему.
– Вон плащ ее! Порвите его на тряпки.
Три руки протянулись к отброшенному плащу Галь, но вдруг, как по указке, настала тишина. Четверо насильников застыли на месте. Им показалось, что неподалеку блеснули синие огоньки полицейской машины. Их горячие и потные от похоти полуголые тела мгновенно похолодели, стоящие члены сникли. Растерянно, как первоклассники, не сделавшие домашнее задание, они обменивались вопрошающими взглядами.
– Тебе не показалось? – спросил Авиу у Наора.
– Нет… Вроде нет… Какая падла это сделала? Может, Мейталь?
– А где Мейталь? – впервые за все это время огляделся Миха, и не увидел "королевы".
– Нет, не похоже… Нет, ребята, нам все привиделось. Нет никакой полиции. Иначе она уже была бы тут, – убеждал всех, и, прежде всего, себя, Наор, изо всех сил вглядываясь в мрак.
– А вдруг нам делают засаду? – сказал Миха.
Это случайное, произнесенное вполголоса предположение, вызвало невероятный эффект. Сообщники преступления разом похватали свои портки и принялись их напяливать. В трансе спешки и ужаса, они путали свои вещи с вещами других, застревали в штанинах и рукавах, чертыхались, и даже не вспомнили о кокаине, который должен был быть надежно спрятан в куртке Ицика. А тот, задыхаясь, все время тараторил:
– Бежим! Уходим! Все бросаем и уходим! Забудь о девке! Кинь ее! – обратился он к Авиу, который потянулся было к бесчувственной Галь. – Ноги в руки, и бежим! Наор, куда нам уходить?
– За мной! – скомандовал Наор, и шайку словно ветром сдуло.
Только когда они исчезли из поля зрения окончательно, Одед Гоэль вскочил, наконец, на ноги и очертя голову помчался к месту преступления.
У несчастного юноши было чувство, что его изнасиловали вместе с Галь. Он наблюдал этот кошмар ломая руки, глотая слезы и закусывая губы, боясь пошевелиться в своем укрытии. Ведь если бы он решился позвать оттуда на помощь, то точно больше никогда не смог бы протянуть Галь руку, ибо его уже не было бы на свете. Эти нелюди, эти твари, эта остервенелая стая волков уничтожила бы его не глядя. Любым способом! Поэтому, он, десятки раз умирая сейчас вместе с Галь, впитывая в себя каждый ее хриплый стон, лишь ловил взглядом все, что мог разглядеть из-за кустов. Он видел ее исхудавшее, но все еще прекрасное тело, ее расхристанную грудь, за одно прикосновение к которой отдал бы все, что угодно, ее промежность, доступ к которой был ему воспрещен, ее израненные ягодицы, которые, все же, трепетно поглаживал, когда обнимал ее, и ужасался вновь и вновь, твердя себе, что это сон. Он, наконец, увидал их воочию, но в нем не осталось ни одной сексуальной мысли. Ничего, кроме ожидания, чтоб это поскорей закончилось. И вот, убиваясь от сожаления, что не мог прекратить эту пытку раньше, он упал на колени перед возлюбленной, лежавшей голой в полном отрешении, сорвал искусанную повязку с ее рта, прижал ее к своей груди и разрыдался.
