Данте злился негромко: спокойно отчитывал, размеренно угрожал, бил тоже ровно, профессионально. Справа в челюсть, под дых, об колено. Он носил костюмы, когда Кварталы дохли от спрессованной, пропитанной смогом жары, за столом клал на колени салфетку, в присутствии дам снимал широкополую шляпу. По-городскому курил, аккуратно зажав сигарету («Прогрессивный табак» вместо «Раковки», прямиком из-за Стены) между указательным и средним пальцами. В Кварталах курево держали большим и указательным. Все остальное тоже по-городскому.
Данте не чмырили за городское прошлое, которое он тянул за собой, как дохлую лошадь, наверное, потому, что в Кварталах он уже семьдесят лет, скоротал здесь почти три квартальные жизни. Восемь Королей, двадцать девять лет на ринге, а сигареты – все равно между указательным и средним.
Его не искали. Василий Краевский, отец Данте и глава ЕУГ Города, знал, что сын ушел сам и что он не вернется. Когда через несколько дней по окончании действия пропуска с постов пришел запрос о начале поисковой операции, Василий Краевский его отклонил и велел готовить извещение о гибели. Для Города Данте умер, для своей семьи – тоже. Асина Краевская, врач-хирург, без труда подчистую вырезала остатки сына из их квартиры, кирпичного дома в спальном районе, обзвонила по очереди спортзалы, любимые бары, больницу. В столовой с тех пор накрывали на двоих и больше никогда не подавали едва схватившийся омлет, который их сын частенько ел на завтрак. Через много лет, после смерти Василия Краевского, Асина, бывало, засиживалась в той столовой и приговаривала, глядя в пустоту, в прошлое: «Что же ты сделал с нами, Данечка, что же ты сделал».
Они так и не узнали, почему сын ушел, списали всё на бунт против душ, протесты юности. Местным Данте не рассказывал ни о семье, ни о том, чем занимался в Городе, он вообще говорил только по делу.
В Кварталах власть сменялась кувырком и катилась окровавленным шариком, и в его замысловатой траектории путались разные люди. Все, кто успел зацепиться за сильных, жили перебежками между инаугурациями. Так однажды в Свите и появился Данте (в *143 году, прошелся по ступенькам через одну): из охраны через овчарок – в советники, а через пять лет замутил первый переворот, усадив на трон Артемия. И понеслось. Короли менялись, а Данте дыру протер на своем посту: то тусовался в советниках, то входил в ближайшее окружение, но дальше не отступал. В Данте что-то очаровывало – и Короля, и Свиту, – и никто не пытался избавиться от него по-настоящему. Возможно, им нравилось держать бойцовского пса, который умел не только кулаками махать, но и мыслить иначе – по-городскому, как и с сигаретами. Возможно, они боялись отпускать его слишком далеко от себя. Данте стал частью Дворца. Короли в Кварталах дохли, а Дворец и Данте оставались прежними, нерушимыми.
Сейчас Данте ходил по комнате Адриана кругами, пиная бутылки, пачки из-под сигарет, бардак молодых овчарок. Адриан слышал его сопение – на грани взрыва.
– Какого хера ты творишь? – Данте нарушил свое же правило, он почти сорвался на крик, и из-за этого резкого возгласа Адриан нервно заерзал на стуле.
Он знал, что Данте психанет: тот всегда психовал, когда убивали женщин, к ним Данте питал нежную слабость. Но даже их не хватало, чтобы выбить из Данте лишнюю громкость.
Адриан толком не понял, как так вышло. В охране Дворца ему стоять не положено – он по праву рождения через все это переступил, – но Бульдог считал, сыну полезно заземляться, уж больно борзым он рос. «Проветришь мозгомешалку», – повторял Бульдог, вручал Адриану пушку и под зад выпихивал во двор.
