— Хорошо, маленький, диктую дальше: «Руководствуясь искренними сыновьими чувствами, понимая, что отец может разориться, если он и впредь будет так безрассудно сорить деньгами, отдавая себе отчет в том, что в его преклонном возрасте возможны любые отклонения от психической нормы, прошу рассмотреть мое исковое заявление, связанное с актом установления над ним опеки». Это все. Когда начнется процесс, я переведу тебе деньги для полета сюда, в Европу. Завтра все его счета будут арестованы, мальчик. Не волнуйся, твое дело урегулирует Эдмонд. Текст телеграммы о твоей претензии на замок отца в Цюрихе я продиктую завтра. Ты слышишь меня?
— Да.
— Почему ты молчишь?
— Это очень жестоко, мама.
— Что именно, мальчик?
— Все это.
— Ты хочешь, чтобы он отдал наше состояние красным?
— В конце концов, он его заработал.
— Мальчик, я понимаю тебя. Очень хорошо, что ты так добр. Но ты не вправе забывать своих детей, О себе я молчу; старуха; много ли мне надо...
— Ты не хочешь поговорить с ним еще раз?
— Это безнадежно. Я же тебе все рассказала. Он обманул меня. И будет обманывать впредь. Ты слышишь?
— Да, мама, я слышу.
— Ты отправишь эту телеграмму?
— Не знаю.
— Мальчик, завтра может быть поздно... Мне все объяснил Эдмонд...
— При чем тут Эдмонд? Я живу... пока что живу с семьей в доме, который купил мне отец... Подле тебя Эдмонд... А ведь отец один, мама. Он всегда был один...
Софи-Клер заплакала.
— Он мог бы вернуть меня, если б захотел... Он всем кажется добрым и милым... А он фанатик Одержимый человек, который не видит ничего, кроме своих химер... Я никогда не рассказывала тебе всего, я щадила тебя...
— Не плачь, мама...
— Ты убьешь меня, если сейчас же не продиктуешь телеграмму. Ты знаешь, как я больна... Если я умру, неуверенная в, том, что ты устроен — отец ведь до сих пор палец о палец не ударил, чтобы помочь тебе, — это будет ужасная смерть...
— Не плачь, мамочка. Пожалуйста, не плачь. Я позвоню тебе. Через полчаса я тебе позвоню. Дай мне подумать. Ведь он мой отец все-таки...
...Ростопчин заехал за Степановым в отель рано утром; его самолет улетал за час до московского рейса; Степанов сразу же заметил на сиденье «Стандард» и «Пост»; именно в этих газетах были напечатаны маленькие заметки о красном писателе, принявшем участие в шоу, посвященном культурным программам за железным занавесом Никаких колкостей; сухое переложение двух-трех ответов; о главном событии вечера на Пиккадилли, о том, что Ростопчин подарил Советскому Союзу работу Врубеля, не было ни строчки.
«А я уговорил его остаться именно для того, чтобы этот дар сделался событием, — подумал Степанов не зная, что сказать Ростопчину и как вести себя; он чувствовал себя виноватым за то, что напечатали лондонские газеты. — Ростопчин прав. Все, что происходило, действительно происходило неспроста. Вчерашний вечер тому подтверждение, а сегодняшние газеты — приговор».
Ростопчин словно бы почувствовал состояние Степанова, положил ледяные пальцы на его руку, усмехнулся.
— Митя, Митя, такова жизнь Как бы она ни была крута, все равно ей надо радоваться. И еще: всякий из нас значителен лишь в той мере, в какой он смог приблизиться к искусству Знаешь, почему меня так тянет русское искусство? Да только ли русское? Оттого, что оно неповторимо Если бы мир отрешился от множественности одинаковых характеров, а стал сонмом неповторимостей, как бы счастливо было человечество! Вот о чем я подумал, когда прочитал это, — он кивнул на газеты. — Мне теперь будет трудно Митя Придется лечь в клинику А Потом начнется суд. Да, да, суд Об этом тоже есть в прессе. Женя возбудил против меня процесс. Это сын, ты понимаешь За ним стоит стерва, мне жаль мальчишку она им вертит, но от этого дело не меняется Она умеет драться Если я не смогу быть с тобою.. Всякое может случиться не успокаивай меня, не надо, Митя Возьми эту визитную карточку. И не потеряй Видишь? Сэр Мозес Гринборо. Это он спас нам Врубеля. Сложный человек, но тем интересней тебе будет Простых людей нет, это чушь. Нет в мире простых людей. Есть умные и глупые. Он умный. Он просил не употреблять его имени всуе. Но он готов быть с нами... С тобою... Не думай, я не испугался. Просто очень болит сердце. Этот самый сэр Мозес поил меня какими-то румынскими пилюлями, забыл, как они называются, вот досада.
— Геровитал?
— Да неужели?! — обрадовался Ростопчин. — Откуда ты знаешь?
— Я пил их. Хороший препарат.
— Вот здорово! — Ростопчин через силу улыбнулся. — Давай-ка, я запишу. На этот раз в книжечку, чтоб не потерялось.
— А может, тебе приехать в Москву? Я бы доложил тебя в хорошую клинику, у нас умеют налаживать сердце.
Ростопчин посмотрел ему в глаза, чуть кивнул головой, улыбнуться не смог, вздохнул.
— А возраст? Тоже умеют налаживать? Или еще нет? Ладно, Митя. Иди через таможню первым. Я должен быть уверен, что ты прошел. До скорого, дружок.
