— Это не моя тема, — ответил Степанов. — Я пару раз влетал с вашим братом: одного хвалил, а он, как выяснилось, был жуликом и банкротом; второго ругал, а он оказался финансовым гением, раскрутил великолепный бизнес, мне редактор грозил карой. Лучше поговорите с кем-нибудь из наших журналистов, специализирующихся на внешней торговле.
— Нужно имя, — еще тише сказал Розен. — Понимаете, для бизнеса нужно имя. Это не шутка. Это практика жизни. Тогда мне помогут и во Внешторгбанке, и во всех объединениях, правда, Паша?
— Вы не можете жаловаться на то, что вас обижают.
— Да, но мы намерены расширять дело! Без поддержки Москвы я не потяну! Если нам дают рассрочку, вы же прекрасно это знаете, Паша, — он обернулся к содиректору, — мы идем семимильными шагами! Но, если потребуют немедленных платежей, я пущу семью по миру...
Официант принес еду.
Розен попросил у Степанова сигарету, вкрадчиво пояснив:
— Это я так борюсь с курением. Даже карманы пиджака зашил, чтобы не носить сигарет. Но перебороть себя не могу, несмотря на всю постыдность положения, в которое я себя ставлю. В годы моей молодости говорили «стреляю». Это выражение осталось?
— Осталось. Стреляйте на здоровье, — сказал Степанов. — Врачи врут: не сигарета страшна, а стресс...
— У меня была операция на сердце.
— У всех были операции на сердце. У кого с ножом, у кого без ножа...
— Без ножа все-таки лучше.
— Кто знает, — вздохнул Степанов.
Розен съел две ложки супа, отставил тарелку; отпил пива, отодвинул фужер; сложив руки, как ксендз во время проповеди, он хрустнул пальцами и просяще взглянул на Пашу. Тот сосредоточенно ел солянку; лобастый, подумал Степанов, хорошо смотрит парень, все сечет, и в уголках рта улыбка появляется именно тогда, когда нужно; есть люди-локаторы, а есть люди-стены, совершенно непрошибаемы; этот локатор, глаза выразительны, в них можно прочитать куда больше, чем в словах.
Степанов взглянул на молчащего Розена — далеко не Цицерон; спросил:
— Вы как-то увязываете воедино свое желание войти в дело, которым занимаются мои друзья на Западе, с тем, чтобы я помог вам здесь в вашем бизнесе?
Лицо Розена не дрогнуло, только маленькие ладошки стремительно вспорхнули над головой.
— Ах, при чем здесь мое чувство благодарности и бизнес? Я говорил Паше, что хочу войти в дело возвращения в Россию похищенного гитлеровцами, сразу же, как только прочитал об этом. Никакой связи с бизнесом, просто надо уметь отдавать долги!
Паша усмехнулся.
— Есть связь, Иосиф Львович, не гневите бога, есть.
— Спасибо, — сказал Степанов. — Вот это серьезный разговор. Если не возражаете, поедем ко мне после обеда, позвоним в Цюрих, Ростопчину, он финансовая пружина всего предприятия, без него вряд ли что-либо получилось бы, договоритесь о встрече... Можете полететь отсюда домой через Цюрих?
— Конечно, — ответил Розен. — Послезавтра — пятница. Банки еще открыты. Мне будет очень интересно познакомиться с мистером Ростопчиным. Не скажу, что у меня есть свободные деньги, но я готов потратиться-отдать свои кровные, — потому что испытываю душевную потребность быть вместе с Ростопчиным и его друзьями...
Цюрих дали довольно скоро, потому что Степанов позвонил старшей на международную станцию и объяснил, в чем дело; Ростопчин был в офисе; голос грустный, надломленный какой-то; что стряслось, спросил Степанов, у тебя неприятности?
— У нас неприятности, — уточнил Ростопчин. — У тебя, у меня, у нас. Ты должен прилететь ко мне завтра же!
— Что случилось?!
— Мне безумно жаль господина Золле. Он в ужасном состоянии, но не говорит толком, что стряслось. Кажется, денежные затруднения. Я звал его сюда, он не хочет, я предложил ему прилететь в Лондон восьмого к нам с тобою, он согласился... Но самое ужасное то, что Лифарь послезавтра решает судьбу писем Пушкина. Я не уверен, что он решит правильно. Нужна твоя помощь, поэтому, пожалуйста, бери первый же самолет...
— Погоди, Женя. У меня нет визы. Я не получу ее сразу... Это нереально... Тем более я все устроил с Лондоном, перелопачивать поздно...
— Перелопачивать? — Ростопчин вздохнул. — Хороший русский — мое успокоение, как маслом по сердцу, этого слова в годы моего детства я не слышал.
— Нравится?
— Очень.
— Я рад. Придется тебе съездить к Лифарю одному, Женя. Или с господином Розеном...
— Кто это?
— Тоже вроде тебя буржуй. Только из шахтеров, а не аристократ. Я передам ему трубку, потом мы с тобою договорим, ладно?
— Ах, как это все ужасно! Визы, границы... Как его зовут, этого господина?
— Иосиф Львович.
Степанов протянул Розену трубку, тот откашлялся, словно ученик у доски, и сказал:
— Здравствуйте, ваше сиятельство, это Иосиф Львович... Мне очень приятно говорить с вами! Я заочно познакомился с вашей деятельностью, и она мне кажется благородной... Вот...
«Долго, видно, готовил фразу, — подумал Степанов, — все то время, пока мы ехали, не иначе. Такого рода торговый человек не помешает нам, уж если что решил, не отступит».
