За детьми было забавно наблюдать: они явно шли неверной дорогой и отходили все дальше от человеческих поселений. Амина уже начинала думать, не натравить ли на них своего новенького, еще не до конца выученного захмата… Будут славные жертвы, мальчишка — явно с характером. Но дети были из рода Салимы: сами искали себе беды и уверенно шагали к болоту Малики.
Совсем скоро их ноги стали вязнуть в топкой земле. Сразу позабыли про свое недовольство и начали реветь, кричать, бабушку и другой люд из «чужого» аула. Но на крики прибежало совсем другое существо — крохотная бесовка, вряд ли выше Касима. Присела рядом, уставилась четырьмя глазами-светляками, но даже не подумала помогать. Для лесного народа воля болота была так же важна, как воля человека или зверя.
— Пожалуйста, помоги нам! Протяни ветку! Вон ту! Я подтянусь по ней, — просил ее Касим.
— Зачем? — не поняла бесовка. — Вам будет сладко спать на дне. Будете видеть сны о русалках и рыбах.
— Зачем?! — взревел Касим.
— По нам будет скучать наша бабушка! — выкрикнула Камиля. — Мы еще не попробовали столько вкусного! Не услышали столько сказок!
— Ох, это я понимаю, — закивала бесовка.
— Мы и тебе расскажем сказку! — пообещала Камиля, уходя в болото по пояс.
— Помоги моей сестре! — требовал Касим, но бесовка глядела на него недоуменно.
— Вот, послушай про то, как пери подбросили свое дитя людям в ауле… Борон-борон заманда… В стародавние времена… — и малышка Камиля как ни в чем не бывало начала рассказывать много раз слыханную от бабушки сказку.
Когда она почти утонула (а сказка так и не была закончена!), бесовка протянула Касиму ветку и он выбрался из болота и помог своей сестре. Лежали потом без сил на траве, а бесовка канючила:
— Ну же, что было дальше? Как в ауле поняли, что это ребенок пери?!
— Покажи нам, где попить воды, потом расскажем, — научился у своей сестренки Касим.
В потемках они возвращались в аул к бабушке.
— Может быть, наш аул — это аул, про который у нас есть воспоминания?
— Где мы сами стали героями сказки.
— Борон-борон заманда… В стародавние времена… Касим и его сестренка Камиля ушли от Салимы-олэсэй…
Эти умные смелые дети были кровью Салимы. Интересно, каково это? Что она чувствовала, вырастив их?
…В жизни Салимы было много загадок, но скоро и она сойдет в землю. Тогда почему уряк до сих пор не было покоя? Весенними ночами она замирала над аулом, смотрела на тонкие дымы из печей, на дремлющих овец и коней в выгонах, на наступающий на плетни сосновый лес. Давно сгнил дом ее бабки-мескей, давно сгорел дом, в котором погибла юная Амина… Дом, в которой ей так хотелось принести угощение много лет назад.
Одной из таких ночей уряк поняла: все началось на ауллак-аш, все закончится на ауллак-аш.
Она отдаст долги, и семьи убивших ее отдадут.
Уже давно уряк танцевала на пустых полянах лишь самыми темными, безлунными ночами. Почти всегда — когда удавалось сотворить что-то дурное семьям тех одиннадцати. Почти всегда это была неуклюжая, но полная огня пляска, с прыжками и бегам, которая больше подходила мужчинам. Почти всегда это приносило ей немного успокоения и счастья. Уже несколько лет уряк не хотелось танцевать.
Но в то утро танец должен был к ней вернуться. То утро она предвкушала.
— Их последние долги, Дух борти, их последние долги, — шептала она, объезжая урман на рассвете. — Их плоть и кровь, их труды и чаяния, их повторения и продолжения. Каждая девочка несет в себе грех своей бабки, каждая заснет сегодня навек.
Громадный медведь шел по бурелому тяжело и медленно. Будь это другое утро, уряк подогнала бы его, но сегодня просто любовалась соснами в тумане и травой в росе. Это была ее любимая часть леса — с искореженными деревьями Кетмера и Бернуша, Дурткуз и Ямлихи. Здесь когда-то Ярымтык показал ей настоящий урман.
Она ехала к поляне, на которой лес собирался на йыйын. Там ее должны быть ждать банники с вестями. Они единственные из духов аула не просто боялись ее, но по-настоящему служили. Почему-то уряк это не нравилось: слишком хитрые твари, думающие далеко наперед.
В этот раз она не сразу увидела их: банный дым от стариков слился с туманом. На миг показалось, что никто не пришел, что уряк предали. Но потом она увидела кое-что похуже — кровь в дыму.
Вперед вышел старик Мунаш, лицо которого было разодрано когтями. Рядом с ним встали другие банники, некоторые из них раздирали свои лица на глазах уряк.
— Что вы творите? Что случилось, Мунаш?
— Тут такое дело, хозяйка… Не ждали мы… Четыре девчонки ушли из дома Миргали… Все остальное шло чин по чину, как договаривались, как готовились. Бабка-песенница — как ее? Салима? — привела всех на пересчет. Ночью усыпили, зашептали, воздух отравили, как мы умеем. Никто не проснулся. Но девчонок было меньше… Не углядели, не думали, наша вина…
— Кто?! — вскипела уряк.
— Дочь старшины Муффазара, дочь муллы Агзама, дочь охотника Якупа и дочь пастуха Хариса.
— Не понимаю!
Банник растерялся, но ему на помощь пришел медведь:
— Внучки Алтынсэс, Зухры, Гаухар и Хадичи.
Уряк молчала, что-то думала, а банники суетились: