Когда солнце склонялось к закату, к ней прилетал аль-Хурмак, чтобы поужинать в ее компании. Аулия отводила взгляд от огромной птицы, терзающей клювом то маленького пустынного кролика песочного цвета, то змею. Сама она с трудом вскрывала раковины и жевала мясо моллюсков, которых находила между камнями на дне речушки. По вкусу было похоже на сыр, но во рту оставался горький привкус.
После еды она плотнее закутывалась в шерстяной халат и посохом очерчивала вокруг себя и коршуна круг. Потом вставала на колени, большими пальцами рук затыкала себе уши, указательными закрывала глаза, а средними ноздри – отделяла себя от запахов, звуков и света. И начинала дышать через рот, все быстрее и быстрее. Так девушка погружалась в транс, начиная слышать голоса предков-кочевников, и голоса эти диктовали ей особые защитные слова. Кто были эти предки – Аулия не имела ни малейшего понятия. Порой ей не удавалось проследить даже нити своих собственных мыслей и предчувствий. Что-то внутри нее нашептывало важные сведения о пустыне: этот переход пробудил воспоминания, спавшие глубоко в крови кочевников, которая текла и в ее жилах.
Выслушав голоса, она вытягивалась на земле, стараясь устроиться возле больших валунов, окаймлявших берега речушки, и пыталась расслабить мышцы сведенных усталостью икр.
Ночи с течением времени становились все холоднее, и она укладывалась спать между камней, долго хранивших дневное тепло.
Однажды ночью Аулия принялась расспрашивать коршуна:
– Скажи мне, вольная птица, ты видел море?
– Нет, никогда, – ответил ей коршун. – Мне приходилось летать вдоль реки, но я вижу только пески да кустарник. Да неподалеку отсюда есть акация. Под ней спит шакал. А ты точно знаешь, что море существует?
– Да, – отвечала она, улыбаясь и дрожа от холода. – Совершенно точно, потому что я видела его во сне. Разве ты не знаешь, Непокорный, что все реки текут к морю?
– Я ничего не знаю о воде. Мне известно имя тех гор, что виднеются на юге, – их называют Хоггар. И я знаю ветра. Я пил воду из этой реки, а также из нескольких прудов, но в прудах вода часто соленая и протухшая. Я нашел оазис Хауаси – «того, кто не пьет». Туда на водопой приходят звери и мирно, бок о бок, пьют воду: львы с ланями, гиена рядом с кроликом, – однако моря я не видел.
Глубоко задумавшись, Аулия умолкла и принялась растирать свои мозоли песком, чтобы они подсохли. Потом встала, погладила птицу по голове и снова улеглась, глядя в небо.
Много позже, когда ночь уже полностью вступила в свои права, она вдруг спросила:
– А этот Хауаси – он кто? Человек? Или длинноухий лис?
Коршун, проснувшись, распушил перья.
– Не человек. Он белый, с длинными рогами. Из всех, кто ходит по земле, он – единственный, кто пропускает ветер под копытами, как я – под крыльями. Он чует воду, что струится под песком: слушает ее, вынюхивает. Ищет ее там, куда покажет молния.
– Так это коза?
– Козы только и умеют, что карабкаться вверх, – презрительно ответила птица. – Хауаси – любимое дитя пустыни. Люди это знают. А теперь спи. Завтра мне на охоту.
Аулия уснула.
Иногда, сквозь сон, в лунном свете ей виделись силуэты самых фантастических животных: звери ходили вокруг нее и коршуна кругами, их влекло любопытство, а может, и голод. Она их не боялась. Творимая ею магия была как стеклянный колпак, накрывавший ее и коршуна, он укреплял их силы. Слова заклинаний представлялись кирпичиками воздвигаемой ею защитной стены.
И так крепка была ее вера в эту силу, что она не испугалась даже в ту ночь, когда по внешнюю сторону очерченного ею круга растянулась пантера. Тяжело дыша, огромная кошка обвела ее взглядом прищуренных глаз. Аулия почуяла сильнейший запах, исходивший от шкуры хищника: пахло мочой, мускусом и кровью. Подобно теплому ветерку долетало до Аулии зловонное дыхание. Пантера опустила голову на огромные лапы, и взгляды зверя и девушки надолго скрестились. Глаза дикой кошки засветились в ночной тьме.
Коршун под защитой заклинания спокойно спал, сунув голову под крыло.
Аулии вспомнилась пантера, которую она видела в одном из снов, гуляя по улицам Самарры. То был изукрашенный драгоценными камнями несчастный зверь: кипя от злости, пантера глухо рычала, когда к ней кто-то приближался, однако толстая золотая цепь сковывала ее движения. Мальчишки швырялись в нее семечками и скорлупой от фисташек.
– Я – чародейка, – шепотом обратилась Аулия к пантере, которая, раздувая ноздри, принюхивалась к запаху человека, – я вовсе не твоя добыча, и я не охочусь на тебя.
Пантера, выслушав ее, немедленно поднялась. И неспешно, царственно ушла прочь, ни разу не обернувшись.
Миновало еще несколько ночей, и Аулия вновь спросила коршуна: кто же он, этот Хауаси? Не ответив, аль-Хурмак улетел. Вскоре слух девушки уловил более громкий, чем обычно, шелест крыльев, и перед ней, на скале, появились аль-Хурмак и небольшая синяя птичка с высоким черным хохолком. Птичка слетела на указательный палец Аулии. Она почувствовала, как жесткие птичьи лапки обхватили ее палец, увидела длинные перья хохолка, острый клюв. И поняла, что эта птица – удод.
