Выехали из Москвы двумя экипажами: в карете — молодые и Глаша, в коляске — горничные и багаж. Тому, что маменька Платонова с сестрицами вместе со всеми в имение не едут, радовались больше остальных горничные Нюра и Тася. Успели натерпеться за первую поездку, что даже лишний рублик к жалованию не в радость был.
Стоило миновать последние сторожевые будки, стоявшие на окраине города, как словно в другой край попали. Не было той витавшей в воздухе тревожности, что охватила Санкт-Петербург, Москву и даже Ярославль. Кругом царили тишь да гладь, да Божья благодать.
Погода вновь удачная выпала: солнечно, но не жарко. Прекрасное время — конец весны, всё расцвело, распустилось, птички, опять же щебечут. Платон даже разнежился, откинувшись на мягкую спинку сиденья и подставляя щёку солнечным лучам, пробивающимся сквозь неплотно задёрнутые шторки окна кареты.
Однако находился он в таком состоянии не долго.
— Платоша, свет мой, покуда едем, расскажи мне об имении. Введи, как любит папенька говаривать, в курс дела, — попросила Дуня.
Платон выпрямился и уставился на Дуню в недоумении.
— Да что рассказывать-то, сама увидишь, душенька. Имение как имение, в два этажа, с колоннами, по проекту знаменитого архитектора. Какого не помню, маменька лучше знает. Парк есть, пруд, около него ротонда. Конюшни, правда старые, а псарня и вовсе под сарай дворней используется. Папенька ещё года за два до кончины всех легавых продал. Дуня, может, прикупим несколько щенков, и ружьё новое. Я охотиться люблю, — попросил Платон, глядя на Дуню с надеждой.
— Отчего не прикупить? Обязательно прикупим, когда имение, с полями, садом плодовым, мельницей доход начнёт приносить, — ответила Дуня и, не заметив, как вытягивается лицо Платона, продолжила: — Как я поняла, к имению ещё прилагается пара деревень с крепостными.
— Деревня одна, Покровка, там чуть больше сотни душ, — уточнил Платон.
— А вторая куда делась? — спросила Дуня.
Платон пожал плечами и ответил:
— Маменька в том году Алексеевку со всеми крестьянами, там больше двухсот душ числилось, соседу продала, Савве Дормидонтовичу. Он из нетитулованных дворян. За тысячу рубликов взял деревню, но он половину наличностью отдал, на вторую вексель выписал, обещался через год по нему заплатить.
— Почему так дёшево отдали? — спросила Дуня, сощурив глаза.
— Да не знаю я, душенька, — ответил Платон, беззаботно улыбаясь, — всеми хозяйственными делами папенька заправлял, а после маменька с тётушками. Маменька сказала, от той Алексеевки мы лишь убыток имели.
Дуня, не найдя, как поприличнее озвучить свои мысли, отвернулась к Глаше. Мало того, что продешевили, облапошил сосед вдову, так ещё и должок выцарапывать придётся. Цены на крепостных Дуня примерно знала, хоть в последнее время, согласно императорскому указу, было запрещено печатать объявления о продаже людей, но сама продажа никуда не делась. Многими в обществе торговля живыми душами осуждалась. Михайла Петрович, как и его братья, крепостных принципиально не имели, их слуги и работники за жалование трудились.
— Ничего, подружка, когда до места доберёмся, подумаем, как у вашего соседа деньги по векселю стребовать. Ежели что, к Михайле Петровичу за советом обратимся, — успокоила Дуню Глаша.
Выросшие в среде купеческой, подруги знали, как должники всячески увиливают от своих обязательств. Поначалу купцам Матвеевским приходилось положенное чуть ли не выбивать. Это после, когда они в силу вошли, да знакомствами обросли из законников, да градоначальников, перевелись желающие надурить купцов из крестьян.
— Душенька, полно тебе пустяками голову забивать, — произнёс Платон, сладко зевнул и продолжил: — У соседа сын моих годов, мы приятельствуем. Вот увидишь, как только обратимся, сразу нам вексель обналичат. Не обидишься, если я немного посплю?
— Поспи, — ответила Дуня и вздохнула.
Ехали они, не спеша, останавливаясь ноги поразмять и лошадям отдых дать, поэтому засветло добраться не успели и остановились на ночёвку в придорожном трактире. В отличие от ямской станции, которой заправлял смотритель Антип Иванович, здесь и вполовину того порядка и чистоты не было. Дуня, как только вселились, вместе с Глашей применили дар — малость почистили в номерах, что им выделили. Обучение бытовой магии считалось в институтах и училищах для магически одарённых благородных девиц одним из главных направлений. Это только Николай Николаевич московских барышень и прочим навыкам, и приёмам учил, к вящему неудовольствию начальницы. Но начальница благоразумно терпела, ведь желающих преподавать магию девицам во всей империи можно было по пальцам перечесть.
