Во время одного из молебнов произошло небывалое, в церковь вошла немолодая высокая женщина в чёрных одеждах.
— Ворожея, — раздались шепотки со всех сторон. Народу собралось много. Дуня с Глашей и Платоном неподалёку от священника стояли.
Ворожея, как и все язычники, лба крестным знамением осенять не стала, но поклонилась уважительно собравшимся людям и иконам, затем сказала:
— Узнали мы, что враг вторгся на землю русскую, да что собирают здесь денежки для ратников. Примите ли и нашу помощь?
Отец Иона, в первую минуту растерявшийся, быстро взял себя в руки, поборов желание изгнать поклонницу старых богов.
— Коли от доброго сердца и с чистыми помыслами, примем. Господь не осудит, — сказал он.
Ворожея кивнула и развязав узелок, что держала в руках, принялась перекладывать из него в ящик монеты и ассигнации. Туда же опустила и несколько золотых самородков. Задержала взгляд на иконе с Богородицей с младенцем и поклонилась, выражая уважение. Затем повернулась к священнику, увидев рядом Дуню с Глашей и Платона, произнесла:
— Вижу, дар от богов наших в себе сохранили. — Кивнула своим мыслям. Затем заметила перстень на руке Дуни. — Знак Велесов носишь. Ежели помощь понадобится, скажи. Где нас найти, твои деревенские знают.
После чего Ворожея развернулась и покинула церковь.
— Воистину встала вся земля русская, — произнёс отец Иона и продолжил читать молитву: — Спаси, Господи, и помилуй Богом хранимую страну нашу, власти и воинство ея, огради миром державу их, и покори под нозе Православных всякаго врага и супостата. Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь.
Летняя пора Дуней и Глашей в дни учёбы в институте благородных девиц воспринималась временем свободным, радостным, беззаботным. Но первое же лето после выпуска швырнуло подруг в водоворот жизни, как беспомощных котят.
Всё вокруг казалось пропитано тревогой и напряжением. Какое-то время ничего особенного не происходило. Даже ямская почта работала, как обычно. Ещё во время пребывания в Смоленске Дуня отправила несколько писем. Первое — Климентию Ильичу, дворецкому столичного особняка, что они задержатся, и что она увеличивает допустимое количество выделяемых на особняк и его обитателей средств. Второе, соответственно, поверенному Матвеевских в Коммерческом банке. Помимо распоряжения об увеличении суммы, она присовокупила личную просьбу — деньги никому, кроме Клима Ильича не выдавать. Не особо доверяла Дуня деловой хватке свекрови, одна практически даром отданная деревня чего стоит. Третьим письмом Дуня уведомила папеньку, что всё в порядке. Четвёртое предназначалось маменьке и тётушкам Платона. Дуня велела дамам оставаться в столице, ведь в имении может стать опасно.
То, что употребила слово «опасно» зря, Дуня поняла после того, как они получили три письма подряд от маменьки Платона. Она требовала, чтобы сын немедленно ехал в столицу. О Дуне ни в одном письме упомянуто не было. Но она и не обиделась. Понятно, что своё дитя к сердцу ближе.
Вон папенька в своём послании тоже о зяте не упомянул. Писал, чтобы Дуня с Глашей не маялись дурью, а немедленно ехали к нему в Ярославль.
— Так и написал? — ахнула Глаша.
Они втроём по устоявшейся привычке читали письма и новости в серебряной гостиной. Удивилась Глаша потому, что Михайла Петрович крепкое словцо или грубое выражение пропустить мог, но не в присутствии дочери и воспитанницы.
— Так и написал! — подтвердила Дуня и продолжила: — Вот, читаю: ежели б не важным делом по снаряжению ополченцев занимался, лично бы за вами приехал, сударушки мои. Тут ещё приписка странная в конце: в Москве не задерживайтесь. Глаша, Платон, неужели могут врага допустить в Первопрестольную?
Дуня с растерянностью поглядела на мужа и подругу.
— Дуня, давно хотела сказать, да к слову не приходилось, — произнесла Глаша. — Когда мы обратно порталом добирались, рядом со мной два военных инженера сидели. Так вот, они рассчитывали какой нужен магический заряд и откуда его лучше запустить, чтобы портал схлопнулся.
— Значит, могут, — сказала Дуня и горестно покачала головой.
— Душенька, может и впрямь уедем? — спросил Платон. — Вон Савва Дормидонтович с семьёй отбыли.
— Обождём пока, свет мой, — решила Дуня. — Как людей своих бросим? Только всё устраиваться стало.
Но и у Дуни зародились сомнения, когда появились беженцы. Мелкопоместные дворяне, мещане из городов, свободные рабочие и фабричные люди. Может, и крепостные были, но те шли тайно, никому на глаза не показываясь. Ведь если барские угодья покинули или даже в ополченцы без согласия барина записались, считались беглыми. И никакая война того не списывала.
В имении Лыково-Покровское для беженцев приспособили оба флигеля, принимали, кормили, поили, давали короткий приют. Все беженцы, отдохнув, отправлялись дальше, вглубь страны.
