Беженцы принесли с собой множество новостей. О многочисленности и силе армии французского императора. О доблести армии русской, показанной в тяжёлых боях. Об отступлении, как тактическом маневре, чтобы сберечь основные силы для решающего удара — об этом рассуждали беженцы мужчины.
Особенно пожилой купец, следующий в Рязань вместе с женой и тремя дочерями. Он оказался просто кладезь информации, тем более, что поговорить любил. От него Дуня с Глашей и Платон узнали, что французы, когда поместья занимают, дворян не трогают.
— Как же, белая кость, голубая кровь, вы уж простите, сиятельства, — говорил купец. — Нам, купцам, кому как повезёт. Откупиться можно. А вот простым людям не позавидуешь, особенно молодым девкам, да бабам помоложе, ежели скрыться от солдатни вражьей не успеют. Простите, сударыни, за такие подробности. Ты, граф, свою жену да сестрицу её тоже бы увозил. Не трогать-то не трогают, да уж больно красавицы юные лакомый кусок. Вдруг какой офицерик французский не устоит. Мои вон дочки и вполовину так не хороши, но увожу от греха подальше. Сам бы я остался в отряде народном или в партизанском, но не отправишь же своих одних во время такого лихолетья.
— Что за отряды такие? — спросила Дуня.
— Партизанские наша армия, до того, как отступить оставила, чаще из гусарских подразделений. Чтобы не было врагу покоя ни днём, ни ночью. А народные из крепостных, мещан, нашего брата — купцов, тех, кто под врагом остался. Все сословия в один ряд встают. Но слухи ходят, что среди дворян и купечества встречаются иуды, что Бонапарту присягают. А среди бедноты кое-кто в разбойники подаётся: и своих, и чужих грабят.
— Неужели это правда? — изумилась Глаша.
— Думаю, правда, барышня, — ответил купец и добавил: — Предатели да лихие люди со времён Христа существуют. Как во время шторма пена наверх всплывает, так и эта гниль проявилась. Но ничего, смоют и эту пену вместе с врагом волны гнева людского.
После отъезда купца Платон стал постоянно уговаривать Дуню уехать. И слуги в доме, и деревенские тоже решили, что барыне их и барышне-магичке уезжать надобно.
— И нас не защитят, и себя погубят, — сказала Аграфена, выразив общую мысль. Платона в качестве защитника и вовсе в расчёт никто не брал.
До Дуни с Глашой эти разговоры доходили, к тому же каждое утро подходил Демьян и спрашивал, не запрягать ли карету. Когда дошла новость, что идёт битва за Смоленск, а в воздухе появился слабый запах гари, Дуня решилась уехать. Увезти Глашу и Платона.
Поскольку Гром не дался запрячь его в карету или коляску, решили, что Платон поедет верхом на нём. Из деревни позвали мужиков, чтобы заколотить окна и двери господского дома. Дуня с Глашей в карете, управляемой Демьяном, и Платон верхом на Громе выехали из имения. Коляска с горничными и вещами должна была отправиться чуть позже, перед самым выездом выяснилось, что нужно укрепить колёса.
Чем дальше отъезжала карета от имения, тем тяжелей становилось у Дуни на душе. В голове крутились слова купца-беженца: «Дворян не трогают… Простым людям не позавидуешь». Дуня приникла к окну, она, не отрываясь, смотрела, как удаляются дома Покровки, колодец с журавлём. Когда деревня скрылась из вида, Дуня не выдержала. Она отодвинулась от окна и посмотрела на Глашу.
— Я с тобой, Дуня. Всегда с тобой, — сказала Глаша, догадываясь о чувствах подруги.
Дуня изо всех сил затарабанила кулаками по передней стенке кареты и крикнула:
— Демьян, стой!!!
Карета остановилась, открылась дверца, в неё заглянули Демьян и подъехавший Платон.
— Что случилось, Авдотья Михайловна? — спросил Демьян встревоженно.
— Разворачивай, мы возвращаемся, — твёрдо сказала Дуня, в ней больше не осталось сомнений, о том, как правильно поступить.
— Дуня, душенька, ты что выдумала? — возмущённо спросил Платон. — Немедленно поехали дальше!
— Нет, мы обязаны защитить своих людей, — ответила Дуня.
— Я твой муж, ты обязана меня слушать! — воскликнул Платон.
— Нет, мы остаёмся, — ответила Дуня спокойно.
Это спокойствие взбесило Платона.
— Ах так? Ну и оставайся! — крикнул он и, пришпорив Грома, понёсся прочь по дороге.
— Он уехал, — потрясённо прошептала Глаша.
Дуня в этот момент мерялась взглядами с Демьяном.
— Даже не думай, — сказала она, наконец, кучеру. — Если решишь помимо воли моей дальше ехать, мы с Глашей выскочим и пешком в имение вернёмся.
Демьян, не выдержав поединка взглядами, кивнул, захлопнул дверцу и отправился на своё место. Карета развернулась и поехала обратно.
— Платон, он… — начала, было, Глаша, так и не пришедшая в себя от поступка мужа подруги. Дуня отрицательно помотала головой, молчаливо призывая не говорить на эту тему. Но сама же и не выдержала, прошептав:
— А я ведь его почти полюбила.
После этих слов села, выпрямив спину и прищурив глаза. Глаша опустила свою руку на Дунину и слегка пожала.
Демьян правил лошадьми и ругал себя последними словами. Оправдываясь перед хозяином, доверившим ему охрану своих «сударушек», бормотал:
— Михайла Петрович, ведь они и впрямь пешком бы пошли. Вот ей богу, пошли бы. Я уж лучше сам обратно доставлю, да там присмотрю.
