Мы гуляли долго, и на ужин я опять не пошла. Смеркалось. В небе появилась луна и засияли первые звезды. И я вдруг почувствовала, что не гадкий утенок, худой и длинноногий, а создание, возможно, прекрасное, и что меня могут любить; и какое-то незнакомое мне ранее спокойствие тихо наполняло сердце, и тело становилось легким, будто и не моим.
На небольшой полянке, залитой лунным светом, мы остановились.
— Ну как ты могла подумать, что какая-то другая мне интересней? Ты такая пластичная, милая, у тебя такие пшеничные волосы… Ты прекраснее всех других, каких я встречал…
И я вдруг расплакалась навзрыд, даже для себя самой неожиданно, и опустилась прямо в траву, сжавшись комочком, чтобы он не видел, как я плачу.
— Я так долго болела… и мама всегда причитает "моя бедненькая"… Красивых так не жалеют.
Присев рядом, он осторожно обнял меня.
— Я и в классе была всегда замкнутой, одинокой, и совсем ни в кого не влюблялась, и в меня, наверное, никто не влюблялся. Я в школе даже никогда на вечера не ходила.
— Ты себя не видишь со стороны, живя внутри. Ты необыкновенная…
Тихо плыли тучи над головой, тяжелые, дождевые. И я, сегодняшняя, взрослая, подумала, что завтра, когда мне нужно будет улетать, погода будет нелетной. Часы показывали приближение переговоров, и мне уже нужно было идти, а уходить из прошлого не хотелось: оно было милее и слаще, чем реальное настоящее, и я вновь вспоминала и заново переживала то время, когда мне было 17.
Я была неопытной, чтобы понять его в ту минуту, и во мне еще не проснулась женщина, и к тому же я очень боялась, что мы разъедемся и больше не встретимся. Его страстное желание я не могла ни принять, ни понять, и очень резко его оттолкнула, и он как-то неловко, сразу повалился на землю, и мне показалось, что даже заплакал. Тихонько поднявшись, я отошла к какому-то дереву, через минуту поднялся и он, но я почувствовала, что обидела его.
Тонко, пронзительно закричала в ночи какая-то птица, и что-то тревожное было в ее крике, и такое болезненное, что мне стало страшно.
— Уйдем отсюда, мне пора в санаторий.
Мы шли долгое время молча, но это молчание не разъединяло нас — сближало, потому что нам вдвоем не нужны были больше слова: мы удивительно чувствовали состояние друг друга.
Прощаясь, он все же сказал:
— Необъяснимая, я и пальцем боюсь к тебе прикоснуться.
И Георгий растворился в ночи, а я почувствовала такое тихое и безмерное отчаяние, какого никогда раньше не знала.
В последний день перед отъездом мы вновь встретились у ручья, тихо прошли по аллеям парка. Все здесь было уже знакомым, почти родным, все говорило нам о нас.
В этот последний день мы больше молчали, и только глаза говорили — о том, что никогда не предстояло нам.
Прощаясь, он приложил руку к груди и сказал:
— Клянусь, я напишу тебе.
Судорожно сжав мою руку, побежал, оглянулся, остановился и опять бегом. Перед поворотом к вокзалу еще раз оглянулся и закричал:
— Я напишу тебе! Напишу! Мы увидимся!
О, как долго я ждала от него письма! И год, и два, и три… И он часто снился мне, снилось, как он бежал к вокзалу и кричал: "Я напишу тебе! Напишу! Мы увидимся!!"
Я вздрагивала по ночам и просыпалась, и мне казалось, что он тоже меня вспоминает.
За Игоря замуж я не вышла, потому что действительно его не любила, но и с тем, которого полюбила, таких ярких и сильных чувств почему-то не было — было все уже как-то совсем по-другому.
И сегодня, повзрослевшая, я нередко думаю, почему же он не написал: иная влюбленность заполнила его сердце? или просто мама его постирала голубую рубашку, в кармане которой лежал мой адрес? Теперь-то я уже знаю, какими неосторожными могут быть мужчины даже с тем, что для них очень дорого.
Мне пора было уходить — деловые переговоры ожидали меня, а сердце мое все еще было там, в далеком августе, где пела иволга, где юный благородный Георгий говорил мне самые заветные и искренние слова.
День административного работника высокого ранга расписан по часам, и всегда, независимо от своего настроения, нужно быть в деловой форме. Сергей Борисович уставал быть в постоянном внутреннем напряжении и сейчас с удовольствием молча ехал в машине, рассеянно поглядывая в окно. К десяти его ждали в небольшом районном центре, где открывалась сельскохозяйственная выставка всероссийского значения.
И вот они прибыли. Сопровождающие его работники составили плотную группу во главе с ним. Их встречали хлебом-солью, цветами. Все, как обычно. Он подтянут, строг, бодр и внимателен. Вдруг из толпы, когда охрана очистила им дорогу, удивительный женский взгляд! В нем и любопытство, и интерес, и невольное восхищение! Сергей Борисович чуть замедлил шаг — ему так хотелось ответить улыбкой этому взгляду, но ее лицо закрыла мощная грудь охранника. Какая досадная и ненужная старательность! Сергей Борисович остановился — сопровождавшие его лица вплотную к нему приблизились.
— Насколько рассчитана торжественная часть?
Ему тут же услужливо подсказали:
— На 30–40 минут.
