Он вышел, сжимая в кармане брюк добычу, и вздрогнул, когда в раздевалку влетели взбудораженные школьники. Запрыгивая на лавку все они приникли к высокому подвальному окошку, Август же, зараженный настроением толпы, тоже встал на цыпочки в надежде разглядеть, что же происходит снаружи, у главного входа.
Снаружи прочь от школы промчались наспех напялившие куртки те неудачники, что забыли тетрадь с домашкой дома и теперь пытались урвать у обеденного перерыва время добежать домой и обратно, но не это приковало к себе внимание стайки школьников: во дворе из до боли знакомого Августу москвича его дед вытащил пацана, закутанного в плед, и опустил его в инвалидную коляску, пристегнув парня поперек туловища ремнем и затянув такие же крепежи на безвольных ногах, обернутых пледом. Парень сразу обмяк в кресле, словно без ремней давно свалился бы на асфальт, под ноги встречающему директору.
Мартын Резов, мрачный старик, нависающий над собеседниками, бросил пару слов директору и сел за руль навечно провонявшей деревенской пылью машины. Кто-то за шиворот оттащил Августа от окна. Взбешенный Кислов, хоть и был ниже и в очках, нехило так заехал однокласснику в живот его же рюкзаком:
– Какого черта я должен таскать твои манатки и искать тебя по всей школе, Резов?
– Потому что не можешь без меня прожить – Август демонстративно задрал рукав и бросил взгляд на неработающие часы – и пятнадцати минут? – Было бы круто сказать это со снисходительным взглядом сверху вниз, на одном дыхании, но реальность скрутила его в спазме, прижавшим руку к животу, пытающимся восстановить дыхание. И все же этого хватило: Кирилл Кислов, бешено сжав кулаки, вдруг выдохнул и, поправив воротник-стойку, вышел из гардероба, смешавшись с толпой школьников, хлынувшей в вестибюль, чтобы посмотреть на диковинную новинку на колесах.
Август задрал когда-то черную, а теперь выцветшую футболку и пощупал впалый живот – больно. Потом заправил ткань под ремень и по стеночке добрел в вестибюль, где из толпы, образованной вышедшими из столовой и мимо проходившими виновника столпотворения даже высокому Августу было не разглядеть. Так что он запрыгнул на скамью, подняв переполох в стайке младшеклассниц, и скорее по привычке достал из рюкзака щепку, чтобы взглянуть на новенького сквозь щель в деревяшке.
Он спрыгнул со скамьи, которую хихикая стали расшатывать мелкие девчонки и молча вышел к раковинам, где сунул голову под холодный поток. Хвост. У новенького не было ног, но был змеиный хвост, который под мороком безвольных ног, стянутых ремнем, не был виден человеческому глазу.
В столовую Август так и не зашел.
3.
Нож выскользнул из потных рук и Август, устав локтями и коленкой – всем телом – пытаться удержать птицу, отступил, тяжело дыша и оправляя болтающийся на нем бушлат с чужого плеча. Гусак, почуяв победу, ужом извернулся и, помогая себе гибкой долгой шеей, – чертовски крепкой в самом деле – крыльями и лапами взбил снег и перевернулся, чтобы, отряхнув озябшие лапы, преспокойно двинуться в сторону леса. Теперь, побывав на пороге смерти, гусь звал товарищей, последнего из которых доели еще на позапрошлой неделе.
Август, скосив темный глаз, глядел на его походку вразвалочку и пытался не думать о том, как вкусно шкворчат в духовке гусиные бедра. Надо было заточить заранее нож, чтоб не мучиться сейчас с бесполезной железкой! Как ни здорово было просто валяться, пялясь в мутное, набрякшее будущим снегом небо, но добыча уходила и лодыжки, обожженные пробравшимся в ботинки снегом, начали неметь. Мальчик перекатился на четвереньки и, отряхнув налипший снег с колен, бодро зашагал в сторону рощи. Покуда дорога, утрамбованная молоковозом, не завернула вниз, в поля, он даже не смотрел под ноги, но теперь осторожничал, шагая по укрытому снегом полю – всегда можно было угодить в завивку и получить чужое проклятие. Он видел такое однажды: в июле, когда жнут пшеницу, соседка Кузьмичиха нашла на своем поле колтун из скрученных вместе колосьев, а внутри тряпку с яичной скорлупой. Август тогда как раз вишни на границе участков собирал и слышал вопль женщины – она не заметила и срезала серпом завитый клок.
Полгода спустя померла ни с чего. Не ела ничего и даже церковник не помог, хотя пришел с настоящей Стрекозой, серебряной, с прозрачными крылышками и с чароитовым камнем по спинке. Освятил ей дом, ободрил надеждой на будущее, на весну, полную стрекоз – все одно не помогло. И врач приходил, сказал, мол, четвертая стадия, а это не лечится.
