Презрение в глазах Волкова смахивает на омерзение — проблема в том, что именно такой взгляд он выдал, когда впервые на меня посмотрел. Я и сама на один ужасающий миг вдруг поверила, что являюсь ничтожеством и дерьмом, и это настолько не вписалось в мою картину мира, что вызвало бурное противодействие.
Вот и теперь вместо извинений из моего рта вырывается:
— Что за наезды, Волков? Ты же меня там не видел!
— Ага. Не видел, — он тоже отступает на шаг, и, тряхнув светлой челкой, невесело усмехается: — Потому что такие как ты для меня — пустое место.
Всего лишь слова… но я пропускаю удар под дых сокрушительной силы.
«Какие, Волков? Какие?.. Скажи, что со мной не так⁈» — выкрикивает моя уязвленная гордость, но язык прилип к нёбу, а голос пропал. Высокая стройная фигура Волкова уже скрывается в школьных дверях, и мне, заново обретшей дар речи, больше некому адресовать столь животрепещущий вопрос.
Илюха, исподлобья наблюдавший за действом, прерывисто вздыхает и сплевывает под ноги:
— Вот мразь. Да он ногтя твоего не стоит, Лер. Не расстраивайся. Он попросит прощения, а его гнилой базар я ему обратно в глотку засуну.
Он пытается меня приобнять, развеселить, развернуть к школе, но я не поддаюсь и не двигаюсь с места.
Волков припечатал меня не для того, чтобы унизить или оскорбить. И даже не для того, чтобы достучаться до моей совести. Он, как всегда искренне и честно, выразил свое отношение к моей сияющей королевской персоне.
В мозгах и сердце бедлам, в висках грохочет пульс, по щекам катятся слезы. Уворачиваюсь от чрезмерной опеки Рюмина, умоляю меня не преследовать и сбегаю — на макушку досадно падают капли, ветер проникает за шиворот, нагруженная учебниками сумка больно бьет по бедру.
Дождь разгоняет темп, от воды веет болотным духом, промозглостью и мартовским холодом. Продираюсь сквозь мокрые ветви плодовых кустарников, прячусь под дощатым навесом у старой бани и без сил опускаюсь на корточки. В грязно-белом небе мечутся ошметки черных туч, темная, покрытая мелкой рябью вода зловеще шипит, перевернутые, поросшие мхом лодки беспомощно мокнут у берега.
Я стираю ладонями слезы, шмыгаю носом, явственно ощущаю чье-то присутствие и деревенею от ужаса — из лишенного стекол окошка на меня глядят мутные пустые глаза.
— Запуталась. Вижу. Знаю. Все виноваты. И никто не виноват, — шамкает ведьма, и я, дернувшись, с грохотом спрыгиваю с крыльца и шарахаюсь обратно к кустам. — Только все обязательно сложится. Милость Божия тебе поможет, дитя!
— Я не верующая! — бубню сквозь стук зубов и ускоряю шаг, но она продолжает вещать:
— Милость Божия поможет тебе! Запомни!
Мама возвращается под вечер, и вместе с ней наконец возвращается солнце. Комната озаряется золотыми лучами, в просвете между шторами дрожат ветви цветущих яблонь, усыпанные сияющими бриллиантами дождевых капель.
Но погода больше не соответствует моему состоянию — я устала, хочется пить, ломит кости, а по коже рассыпается противный озноб.
— Я не просто так ездила к Яне, а по делам. Пока ничего не расскажу, пусть сначала все выгорит, — тараторит мама, садясь на край кровати и выкладывая на тумбочку стопку корейских тканевых масок и коробочку «Рафаэлло», но я не выдаю должной реакции. Она с подозрением на меня косится, опускает на мой лоб прохладную ладонь и ахает: — То-то ты мне не понравилась! У тебя же температура. Быстро под одеяло!
Мама бежит за жаропонижающим и наполняет на кухне чайник, но я в кои-то веки почти что радуюсь такому раскладу. В соседнем доме со скрипом открывается дверь, во дворе появляются тетя Марина, Ваня и Инга в старом шмотье и с объемными коробками в руках.
Они коротко переглядываются, переговариваются и смеются, под чутким руководством тети Марины разбирают картонную упаковку и быстро возводят новую теплицу. Инга подает ящики с молодыми капустными листьями и помидорной рассадой, тетя Марина высаживает растения в грунт, а Ваня подключает поливочный шланг и, хитро улыбаясь, направляет его на Бобкову. Та уворачивается, визжит, хохочет, и испуганные куры разбегаются кто куда, возмущаясь и хлопая бестолковыми крыльями.
Окно террасы раскрыто, на кровати с приподнятым изголовьем полулежит изможденная и постаревшая Анна Игнатовна с бледным и отрешенным лицом.
Брунгильда — Анна Игнатовна Волкова — сорок лет назад вместе с молодым мужем приехала сюда по распределению, да так и осталась. Сначала добросовестно трудилась учителем истории, а потом дослужилась до должности директора Сосновской школы и продолжила совмещать ее с преподаванием.
Она была строгой, но справедливой, до победного билась за свои принципы, за что, еще от ровесников моих родителей, получила прозвище Брунгильда — «закованная в броню воительница».
Она была пламенной ораторшей и активисткой, и ее влияние распространилось далеко за пределы школы — к Брунгильде прислушивались поселковые и даже районные власти.
Муж ее давно умер, непутевая дочка сбежала в Москву, и общественная деятельность стала для Волковой настоящей отдушиной.