— Да я тебя порешу на раз, шакал малолетний… — отец тоже заводится, резко выворачивается и, бешено вращая красными глазами, явно выискивает на столе нож.
Я мгновенно прихожу в себя, подпрыгиваю к нему и кричу в побагровевшее, сломанное в давней драке ухо:
— Пап, перестань. Это Ваня Волков! Мой новый одноклассник, наш сосед. Внук Брунгильды!
Папаша словно натыкается на невидимое препятствие, прищуривает опухшие зенки и пристально разглядывает Ваню:
— А, так это Рюмин… — его одутловатая физиономия светлеет от умиления, и мне становится по-настоящему жутко. Принять стройного блондина Ваню за плотного темноволосого Илюху, который, к тому же, с раннего детства крутился под его ногами, — даже для пьяного отца перебор.
— Какой еще Рюмин⁈. — проворно прячусь за Ваниным плечом, прикрываю рот дрожащей ладонью и в панике приговариваю: — Кажется, это белочка. Вот и допился… Бежим. Пожалуйста, бежим отсюда, Вань!
Я настойчиво тащу Волкова за рукав, но на выходе он тормозит, оглядывается на отца и презрительно качает головой:
— Зашейся, пока никого не убил, гребаный герой! Лера сегодня у нас побудет.
Мы выскакиваем за кованую калитку, на предельной скорости перебегаем в соседний двор и спасаемся в прохладной темноте дома Анны Игнатовны, а все тревоги, невзгоды и опасности остаются снаружи. Ваня запирает дверь на два оборота замка и, ободряюще мне улыбнувшись, включает тусклый светильник. Где-то в глубинах пустых комнат грохает рама, позвякивает старый хрусталь и загадочно шелестят бумаги, и бешеный сквозняк, пролетев по коридору, стремглав уносится прочь.
— Опять надвигается грозовой фронт. Сегодня рассылали штормовое предупреждение, — Ваня скидывает кеды у порога и скрывается на кухне, и я, разувшись, спешу за ним.
Мне страшно оттого, что отец не в себе и может не спустить Ване проявленной дерзости — запросто схватит ружье и заявится сюда с разборками, тягостно от случившегося скандала, от несвоевременного подозрения Илюхи, от обострившейся болезни Анны Игнатовны, от стихии, набирающей обороты за кирпичными стенами гостеприимного дома. Но на улице хлопает автомобильная дверца, загораются ксеноновые фары, и огромная черная тачка, шурша шинами по гравию, медленно и осторожно отползает к асфальту.
— Кажется, твой отец уехал, — Ваня надежно фиксирует пластиковую ручку окна, и рев внезапно налетевшего ветра стихает. Под оранжевым абажуром с шелковой бахромой вспыхивает лампочка, и я без сил падаю на свой любимый стул. Именно на нем я частенько пила травяные чаи Анны Игнатовны и, под ее испытующим взором, нехотя отвечала на расспросы о безрадостном житье-бытье. А сейчас я здесь с ее московским внуком, и, от попытки это осмыслить, мозг опять коротит.
— Лер, он же в стельку. Как он доберется до Н-ска в такую погоду? — несмотря на недавнюю стычку, Ваня явно обеспокоен и всматривается в красные точки габаритных огней до тех пор, пока те не гаснут за поворотом.
— Папаше не в первой — он не считает это зазорным. Черт с ним, главное, чтобы никого не покалечил и не убил, — я прислушиваюсь к себе, но действительно не улавливаю волнения за участь отца. Пусть провалится в ад, и тогда все наши проблемы мгновенно разрешатся!
— Очень больно, да? — Ваня задергивает тюль, садится на корточки возле меня, осторожно убирает с моей щеки прилипшую влажную прядь и пристально изучает полученные повреждения. От его рентгеновского взгляда по коже рассыпаются приятные мурашки, дыхание сбивается, и я тихо всхлипываю — когда он рядом и смотрит вот так, пространство между нами становится вязким, густым и наэлектризованным. Покраснев до кончиков ушей, Ваня быстро поднимается, достает из морозилки пакет замороженных ягод и протягивает мне. — Вот, приложи, это должно помочь.
Пробормотав благодарность, прикладываю спасительный холод к пылающей щеке, но Ваня лишь сильнее заводится:
— Блин, что с ним не так⁈ — Он рывком выдвигает второй стул, занимает его и откидывается на металлическую спинку. — Этот чел больной, или вот настолько возомнил себя хозяином жизни?
Я невесело усмехаюсь и поправляю подвернутый краешек цветастой скатерти:
— Ага. Я же говорила про местную религию под названием понты, и он — ее главный последователь. Бабло, сила, власть… Он не спрашивает, он просто берет свое. В его жизни был лишь один непререкаемый авторитет — лучший друг Толик Рюмин, точно такой же дегенерат. Но он давно в могиле. Отец все пытался создавать видимость идеальной семьи — покладистой и робкой жены и во всем успешной дочки, но мы с мамой роптали и постоянно его бесили. Когда он нашел молодую любовницу, резко восстановил уважение среди пацанов! Запросы ушлой девки он не тянет, но непомерная гордость не позволяет сдать назад. И он прет вперед. Вот что бывает, когда пытаешься казаться круче, чем ты есть, — я тяжко вздыхаю. — Прости, что стал свидетелем мерзкой сцены и спасибо за то, что снова спас.