Голова кружится, в висках стучит — я ложусь на тот самый диван, где однажды провела незабываемую ночь, и предаюсь излюбленному занятию — созерцаю потолок с застывшими бликами солнца. Я здесь, на Земле, в родном поселке, но все глубже проваливаюсь в бездонную пропасть, и в падении мне не за что зацепиться.
Сенсоры обжигает еле уловимый запах миндаля и карамели; вздрогнув, я резко сажусь и верчу головой. Маленькая, обвязанная синим кружевом подушка пахнет Ваниным парфюмом, и, обнаружив ее, я вцепляюсь в ее мягкие бока, как в самое дорогое сокровище. Может, это подлое воровство, но я не могу с ней расстаться и уношу домой.
Я сплю с ней в обнимку каждую ночь, и, только с ней в руках, обретаю отдаленное подобие спокойствия.
Мамин способ работает без сбоев: проснуться, вытащить себя за волосы из болота, наметить, пусть и бессмысленный, вектор движения и идти по нему. Просто идти… Поливать растения, прибираться во дворе, кормить кур. Глубже дышать, даже если воздух застревает в горле. Считать удары сердца, когда хочется орать.
Школьный чат бурлит вторую неделю — по традиции, главной виновницей Ваниной трагедии назначили стерву Ходорову, и хейт не прекращается. В первые дни я не притрагивалась к телефону, и он, исчерпав ресурс заряда батареи, молча сдох на письменном столе и даже успел запылиться. А когда я о нем все же вспомнила, преисполнилась дурацкой уверенностью, что Ваня мне точно звонил — ну не могло же все, что было между нами, так глупо закончиться?.. Полчаса, пока был подключен пауэрбанк, я сходила с ума от нетерпения и мощнейшей, ничем не оправданной эйфории, но… попала под холодный душ из проклятий одноклассников и знакомых, а Ванин номер оказался недоступен.
Рюмин — ничтожество, слизь, подонок — вышел сухим из воды, на голубом глазу поклялся, что пытался, но не мог противостоять моей злобе и замыслу любым способом сломать Волкова, даже избиение Вани втроем на одного списал на меня. Ребята поверили — он всегда строил из себя недотепу, моего безоговорочно преданного рыцаря, цепного пса.
Но там, где в моем сердце ему когда-то принадлежала огромная и важная часть, остался лишь пульсирующий сгусток гниющего месива. Пофиг. Я просто сделаю то, что должна.
Подношу к губам телефон и быстро надиктовываю голосовое:
— Ребята, ваше право меня обвинять — тем более, я регулярно подкидывала вам поводы. Но сейчас вы не совсем справедливы. Я не буду пускаться в долгие объяснения, оправдываться и выкручиваться, но брать ответственность за чужие решения — тоже так себе вариант. Поэтому я искренне извиняюсь перед всеми, кого обижала. Простите, ребята. Но Ване… я не могла желать зла.
Отправляю сообщение в чат, выхожу из него, и настоящие, живые слезы, текут по щекам. С плеч скатился тяжелый камень, и в душу вернулась частица жизни, а еще — утраченное умение по-настоящему плакать. Неловко тянусь к пачке влажных салфеток, но задеваю сувенирного гипсового эльфа, стоящего у края стола — тот с печальным стуком падает на пол, от хрупкого тела откалывается тонкая рука.
Я в невыразимом ужасе поднимаю пострадавшую фигурку, дрожащими пальцами ищу в выдвижном ящике скотч и, вглядываясь в нарисованную улыбку, черные глаза и светлые локоны эльфа, аккуратно приматываю недостающую часть.
— Я ломала игрушки. Но раньше. И любимых у меня не было… — Горячий поток слез уже невозможно унять, и я в голос рыдаю: — Понимаешь, Ваня?..
Утром, перед отъездом в Задонск, мама вихрем ворвалась в мою комнату, с шумом раздвинула шторы и повелела сходить в магазин.
— Я рецепт интересный у Яны выцепила. Буду вечерком готовить. Поняла? — она строго уставилась в мое заспанное лицо и, для надежности, с нажимом повторила: — Поняла⁈
— Мам, может, ты сама все закупишь, — я накрепко приросла к своей заросшей паутинами зоне комфорта, и возможный выход на улицу изрядно испугал, но мама проявила невиданную принципиальность, и мне пришлось покориться.
Я дико злюсь, полдня собираюсь с силами, с тоской и тревогой выглядываю в окно, и только в обед до меня доходит, что дело не в новом рецепте или в мамином самодурстве, а в моей всепоглощающей апатии — поход в супермаркет, расположенный в двухстах метрах от нашего дома, это новый вектор движения, и я опять поражаюсь, насколько же мама в теме любовных страданий. Неужто она до последнего любила отца, и только поэтому так за него цеплялась?
В сотый раз прокручиваю в уме список необходимых продуктов, вяло дожевываю бутерброд с колбасой, плетусь восвояси и надолго зависаю у большого зеркала, встроенного в дверцу шифоньера. Я не нравлюсь себе в отражении, но не собираюсь ничего исправлять. Волосы в гульку, сарафан, тапки… Вчетверо складываю шуршащий пакет, забираю с полочки пластиковую карту и, подавив волну мутного дискомфорта, обреченно вытряхиваюсь за кованые ворота.