— Отлично. Преподноси все именно так, — я выдерживаю его оловянный взгляд, и Рюмин вдруг отводит его и часто моргает. — Спасай свое реноме любыми способами, четкий пацан. Может, это принесет тебе счастье.
Я разворачиваюсь, качаю больной головой, вставляю в уши наушники и, чтобы не слышать улюлюканье и свист за спиной, на полную громкость врубаю Ванин плейлист.
Покупаю любимый кофе, взбираюсь на ржавую крышу локомотива, ложусь на прохладный, жесткий металл и пялюсь в бездонное небо — просто так, чтобы не свихнуться. Я парю высоко в его глубине, вижу маленькие домики, похожих на муравьев людишек, с блаженством потягиваю горячий ароматный латте и со всей ясностью осознаю, что снова борюсь а, значит, начинаю жить.
Я возвращаюсь домой в густых сумерках — солнце теперь садится намного раньше, чем в начале июня, в воздухе ощущается прохладное дыхание приближающейся осени, а от воды тянет ледяным, мертвым духом. Фонари еще не зажглись, тьма, затаившаяся в кустах, нагоняет жути, и я прибавляю шаг.
Скоро сменятся сезоны, начнется последний учебный год, а тусклой, поблекшей, сопливой осенью тут тоскливо — намного скучнее, чем летом или зимой. Сентябрьскими, октябрьскими и ноябрьскими вечерами мы с Рюминым вечно торчали друг у друга или затевали шумные тусовки, сгоняя на них запуганных и покорных ребят, а по выходным мотались в Задонск, слонялись по улицам, отогревались на фудкорте и вели себя максимально развязно.
Удивительно, но раньше я и часа не могла продержаться в тишине — мне всегда было нужно, чтобы Рюмин оставался на связи и, в любое время дня и ночи, с готовностью отвечал. Вот и сейчас, после пробуждения от затяжной депрессухи, меня вдруг одолевает зудящая, обжигающая грудную клетку потребность в общении.
Штука в том, что поговорить мне решительно не с кем, и я с горечью признаю, что Рюмин, со своей гиперопекой, так и не дал мне обзавестись друзьями или хотя бы приятелями.
Тревожно вглядываюсь во мрак чужих дворов, в квадраты приглушенного света, наглухо задернутые изнутри шторами, в черные сосновые лапы в вышине, и до меня в полной мере доходит смысл поговорки «Хоть волком вой». Пожалуй, в эту секунду в мире есть только один человек, которому так же одиноко и тошно, и это — мой отец.
Я категорически не хочу возвращаться домой — к сияющей и влюбленной маме, к пустым разговорам о погоде, к опостылевшей комнате и к ноющей, назойливой грусти, как моль, изъевшей мое нутро. Но иных вариантов не находится — даже мало-мальски лояльная Петрова умотала из Соснового на все лето: сначала на море, потом — к родне в Н-ск.
Наш сумрачный коттедж горой нависает над аккуратными соседними домиками, тусклый свет горит лишь в мамином окне, но возле калитки маячит какая-то фигура, и я замедляю шаг.
Понятия не имею, кого принесло в такой час — неужто Рюминские придурки еще не наглумились?.. Я не боюсь их и готова дать жесткий отпор, но узнаю в гостье Ингу и позорно трушу — упреков в ее исполнении я точно не вынесу.
Застываю в шаге от нее и молча выжидаю, но Инга в волнении растягивает рукава свитера и осторожно улыбается:
— Лера, прости, что без приглашения. Я вернулась из пансионата, а кажется, будто свалилась с Луны. Еще неделю назад распаковала чемоданы, перечитала сообщения в чате, посмотрела видео, послушала твое голосовое… и пришла в ужас. Долго пыталась уложить эту информацию в голове, но ничего не вышло. Не сходится, Лер. Мне нужно знать, по какой причине Ваня уехал, где заканчивается правда, и где начинается клевета! — она сканирует меня чистыми, светлыми даже в потемках глазами, но я не готова к исповеди. Правды в том видео тоже достаточно — кому, как не Инге, об этом знать.
Без слов обхожу ее и направляюсь к калитке, но Инга выкрикивает мне вслед:
— Я ему не верю, Лер! Рюмин всегда был уродом. А еще я понимаю, как бывает больно, когда тебя никто не слышит.
Отголоски далеких воспоминаний, как ворохи разноцветного конфетти, взвиваются в памяти. Ведь было же время, когда мы могли часами делиться мечтами, секретами и бедами, хохотать, жалеть друг друга и находить занятия по душе. Да и Ваня просил меня оставить прошлое в прошлом…
Я оборачиваюсь и предлагаю дрогнувшим, не своим голосом:
— Зайдешь?
— Может, здесь поболтаем? — Инга встает на цыпочки, указывает на палисадник, и я соглашаюсь. Провожу ее по дорожке из щебня, опускаюсь на так и не ставшие беседкой доски, Инга садится рядом и теребит растянутые манжеты.
На улице наконец зажегся фонарь, холодный призрачный свет разливается по листве и крышам, длинные черные тени пролегают через пустой двор Волковых, наш пожухлый газон и островки клумб. Цветы, когда-то оживленные Ваней, прошли уже через третью реинкарнацию, но сейчас они мирно спят, а я опять задыхаюсь от тоски по найденным, но по-глупому утраченным чудесам.
Задумчиво пялюсь на Ингу, не представляя, с чего начать, и мучительно вспоминаю, каково это — выворачивать душу не перед Рюминым.