Время подходило к перекусу, и, оставив замершую в безжизненной пустоте космоса звёздную панораму и переместившись в кают-компанию, мы продолжили разговор, но уже на иную тему: то ли я проявил непонимание, то ли высказал восхищение технологией межзвёздных перелётов, но в итоге я познакомился с ещё одной философской теорией от человека с довольно незаурядным умом и образом мыслей.
– Здесь мы касаемся другого свойства жизни как явления природы – умения адаптироваться, подстраиваясь под изменяющиеся реалии. Не важно, что это: новые воздействующие факторы среды обитания, появление конкурента в борьбе за ресурсы, тривиальное ускорение ритма жизни – важно, что Человек приобретает, руководствуясь разумом, новые способности. Когда-то, ещё обитая на Ветере…
– Где-где? – перебил я.
– На Ветере19 – так в науке условно называется гипотетическая первопланета человека. Так вот, ещё тогда, на заре Человечества, надо думать, мы не умели летать дальше пределов звёздной системы, потом научились совершать дальние путешествия. И это сугубо в плоскости экспериментальной науки.
– Почему так? – спросил я. Ненароком заметив, что нас слушают и за соседними столами, я испытал мимолётное чувство неловкости. Но Логвин увлечённо продолжал.
– А что, похоже, что это нужно кому-то – путешествие ценой в сотни лет?
– Резонно, – согласился я.
– Более чем. Но, тем не менее, спустя определённое количество времени человек вышел за пределы своего мира, которого ему резко стало мало. Ну и скажи мне, кому это надо – отправляться в гости к своим сородичам, а прилетать к их праправнукам? Никому, ведь это бессмысленно. И тогда мы обнаружили червоточины и научились перемещаться через них. Просто потому, что не было иного варианта развития, и не важно, как именно мы совершаем мгновенные перемещения, важно, что мы бы в любом случае научились это делать, а как именно – уже детали. В противном случае, человечество вступило бы на путь: сначала – стагнации, затем – деградации и вымирания.
– Стоп, уважаемый, – прервал я. – У меня два вопроса: это что ещё за теория происхождения и откуда взялись червоточины?
– Отвечаю: во-первых, ты опрометчиво называешь мои мысли словом «теория». Всё имеет начало – как во времени, так и в пространстве. Логично? Прилетишь домой – почитай про теории происхождения. Во-вторых, никто не знает, откуда взялись червоточины. Известно лишь, что мы их не изобретали! – Логвин поднял указательный палец вверх, акцентируя внимание на этих словах. – Ты осознаёшь это или нет? Они либо были в течение всего времени существования Вселенной, либо их кто-то раскидал по ней возле пригодных для заселения миров.
– Кто? – я этого не знал.
– А я почём знаю? Этого нам не дано узнать, как не увидеть сингулярность в центре чёрной дыры, хотя мы и умеем их создавать. Да и не важно это. В любом случае, вектор развития Человечества имеет положительное направление, чему свидетельство – наши возможности и… то, что мы ещё не вымерли.
– А как же закон неубывания энтропии?
– Константин, – Логвин покачал головой. Представляю, как ему было тяжело общаться с таким невеждой, как я. – Тебе надо больше читать научных книг и тренировать ум. То, что я сказал вначале про невозможность достичь состояния бога, и то, что я сказал про непрерывное развитие – это… это две параллельные прямые, понимаешь? А такие прямые что делают?
Хоть тут я не сплоховал:
– Пересекаются в точке бесконечности.
– Совершенно верно.
…Из этого разговора я вынес для себя два постулата, которыми потом нередко пользовался в жизни: во-первых, никогда не следует зазнаваться и делать поспешные выводы; во-вторых, возможности появляются тогда, когда жизненная необходимость не оставляет выбора.
По выходе на орбиту Сармизегетузы командир корабля предложил мне два варианта: либо дождаться заправки и пополнения припасов и продолжить путь с ним, либо же спуститься на планету и добраться до столицы от космопорта на гражданском экспрессе. Я не преминул возможностью побывать на родине моей возлюбленной и заодно найти ей какой-нибудь сувенир. Не стану скрывать: плюс ко всему мне не терпелось поскорее вернуться домой, и каждый час задержки мне казался невыносимым.
Три часа – и я снова пронзаю атмосферу планеты и выхожу в космос, ещё бессонные сутки – и я на орбите Августы Примы, пытаюсь унять волнение и нахлынувшие эмоции. Целый месяц я был в тысячах световых лет отсюда, в какой-то параллельной реальности, скверно склеенном макете государства и общественного устройства. Месяц, который чудом не стоил мне жизни…
Нетерпение, необоримая нервозность в движениях, вызванные ожиданием маневрирования, посадки, прохождения таможни (без сотрудников я ведь был в «обычном» статусе)… ох, невыносимо тягучие минуты. И я ничего не мог с собой поделать, хотя ненавидел в людях несдержанность.
