Секрет относительной лояльности поляков заключался в том, что австрийский режим был по отношению к их культуре и традициям куда более либеральным, нежели русский или прусский. Поляки, в первую очередь местная шляхта, составляли элиту Галиции, которая после компромисса 1867 года стала административной единицей, пользовавшейся в рамках Австро-Венгрии довольно широкой автономией. Делопроизводство здесь велось на польском языке (за исключением переписки местных властей с центральными органами или учреждениями других провинций), существовали польские школы, университеты, театры и т. д. Еще в 1840-е годы многие поляки рассматривали Галицию как возможный плацдарм, откуда в будущем начнется восстановление Польши. Пока же следовало сотрудничать с Веной – и это сотрудничество приобрело столь активный характер, что поляков иногда называют третьим привилегированным народом Австро-Венгрии после немцев и венгров.
Не стоит забывать и о том, что Галиция была одной из наиболее экономически отсталых областей империи. Кроме Кракова и Львова (Лемберга), здесь не было крупных городов – главных «рассадников» либерализма в эпоху, предшествовавшую революции 1848 года. Тем не менее и поляки не остались в стороне от революционных событий: в июне 1848-го галицийская делегация присутствовала на заседаниях проходившего в Праге всеславянского съезда, а позднее небольшие польские подразделения участвовали в сражениях в Венгрии на стороне революционных войск.
В то же время рост национального самосознания заставлял многих австрийских сербов с надеждой смотреть на Сербское княжество и Россию, с помощью которой они надеялись добиться создания своего независимого национального государства. Подобные настроения усиливались и по другую сторону границы. Сербы в Австрии, писал один белградский студент в 1848 году своему другу, «хотят того же, что и мы. Чего? Основания Сербского королевства, восстановления [средневековой] Великой Сербии». Великосербский национализм и прорусский панславизм противоречили интересам Австрии – и как многонациональной империи, и как державы, для которой соперничество с Россией на Балканах приобретало все большее значение.
Полки приграничных провинций (граничары), формировались из сербов и хорватов
Гораздо более лояльными, чем сербы, Вене представлялись хорваты, которых с Габсбургами объединяла как католическая религия, так и конфликт с венгерскими националистами. Впрочем, этот конфликт окончательно оформился уже в ходе революции 1848–1849 годов, ранее же идейно-политический спектр хорватского общества был чрезвычайно пестрым. Хорваты находились на стадии формирования национальной культуры (литературный вариант сербохорватского языка с латинской письменностью сложился лишь к середине XIX века благодаря трудам хорватского просветителя Людовита Гая). О возможной государственно-политической «оболочке» этой культуры представители национальной интеллигенции имели неодинаковые представления. Кроме того, для хорватов, так же как и для чехов, был характерен «конфликт между историческим национализмом дворянства и нарастающим буржуазным национализмом»[60].
