15-го июня, два часа дня. Хотя я с восьми до двенадцати часов была у больных, но, благодаря Бога, не очень устала. Француз, которому вчера отрезали ногу, умер. Этого все ожидали, но он сам пожелал ампутации, говоря, что он должен умереть, потому что имеет сильную гангрену, но ухватился за ампутацию, как утопающий за соломинку. Он выдержал все без хлороформа, но, по окончании, впал в беспамятство и искал какое-то кольцо, желая его передать мне, верю, для отсылки. Он был очень молод. Надо сказать правду, что все французы народ сильный, здоровый и красивый, но зато как наши их потчуют, страшно посмотреть! Здесь много из них умирают, более потому, что наши берут с поля сражения всех раненых без разбора, а те выбирают только легкораненых из наших, а прочих оставляют. И когда вывешивают белый флаг, начинают убирать тела — находят уже много умерших без помощи. Я удивляюсь себе, как я могла привыкнуть видеть эти ужасы, которые при самом пылком воображении нельзя себе представить! Признаюсь, в первую минуту, при виде страшных ран, у меня пробегает мороз по всему телу и кружится голова, но, призвав на помощь Бога и вспомнив о своей обязанности, я делаюсь тверда. Надо, впрочем, много иметь твердости и привести себе на память, что больным будет польза от вынимания пуль, костей, от выжимания крови, гноя, чтобы самой не страдать, видя страдание ближних! А как я за этот месяц навострилась: знаю почти все лекарства, читаю по-латыни и даже пишу. Когда фельдшеру некогда, сама развожу воду лекарствами, зная, что кому надобно. Постоянно имею в кармане порошки и капли, полученные мною от Владислава Максимовича, и другие, купленные на свои деньги, и, по приказанию доктора, немедленно подаю помощь, не ожидая гадких казенных лекарств, которые часто приносят трупам!
Одиннадцать часов вечера. Мой бедный доктор захворал. Прислал мне записку, в которой просил навестить губернское правление, и я отправляюсь одна. Поймала на дороге двух докторов. Один, кажется, немец и приятель нашего, и с помощью их кому дала каломель, кому кому приготовила горчицу. Благодарю Господа, я и врагам приношу пользу: они тоже люди и тоже страдают. Сегодня умерло четверо. Исполняя их возможые желания, я принесла две священные книги на французском языке, которые заключают в себе Евангелие, Псалмы и Апостолов, и с удовольствием вижу, как они поочередно читают. Другим принесла колоду карт, и они поигрывают, а чаще всего просят по кусочку сахару, то в воду, то запивать лекарство.
Христос с тобой! Перо плохо пишет. Сегодня получила письмо от Николая Ивановича.
16-го июня. Утром отправила пять солдатушек в транспорт, снарядив их и табачком, и корпией, и спиртом, и дала по пяти копеек на калачи. Молю Господа услышать их молитвы обо мне, грешной! О, невыразимая радость слышать эту теплую благодарность от чистого сердца нашего доброго русского солдата! Пошла в губернское правление, и там нашла всех в тревоге. Ожидают генерала Ушакова. Мы с доктором окончили наши дела, подождали с полчаса и отправились домой. И хорошо сделали: Ушаков был вечером, а утром приезжал князь Барятинский, с которым я встретилась на дороге, но тут он тотчас подошел и начал разговаривать как со знакомой, сказал, что и на дороге он узнал меня, но моя фамилия его сбила. С ним были еще какие-то, которые меня узнали. Они все петербуржцы.
Вечером, с пяти часов, как и всегда, я уже была в моей больнице. Не нашла одного солдатика — он умер! Но, благодарение Богу, с напутствием: утром я призывала священника, и трое приобщились. Этот был мальчик, лет девятнадцати, но женатый, как он говорит. Пуля попала в грудь по правую сторону навылет, так что, когда дышал, дух шел и из раны также, и когда кашлял, в ранах звук отдавался еще сильнее. Он меня называл матерью и в последние дни рассказьшал, что к нему приходили трое гостей и что-то приносили. Потом начнет просить: «Мать! Мне душно… пусти меня в садочек», — и я успокаивала его тем, что он скоро будет в садочке. Христос с ним! Господь сжалился и прекратил его страдания!
