И все же при всем этом дело «Грунвик» не сводилось просто к «закрытым предприятиям», дело было в абсолютной власти профсоюзов. Шокированная тем, что происходило в «Грунвик», я тем не менее не считала, что уже пришла пора отказаться от осторожной политики, касающейся профсоюзной реформы (в чем я была согласна с Джимом Прайером) и что надо было подняться в атаку против «закрытых предприятий». Нам нужно было подумать о гораздо большем числе вопросов, начиная с юридической неприкосновенности профсоюзов и заканчивая насилием и запугиванием, которые не подпадали под уголовную ответственность просто потому, что прятались под маской законного пикетирования. Не решив некоторые из этих проблем, мы практически не могли объявить вне закона «закрытые предприятия».
Для Джима Прайера, мне кажется, это был скорее практический вопрос, нежели моральный: важным было оставаться реалистами и принять тот факт, что профсоюзы не могут быть усмирены законом. Любая реформа потребовала бы их сотрудничества. В отличие от него Кит Джозеф был непоколебимым противником того, что он воспринимал как нарушение прав человека, ставшее результатом коллективистского запугивания. Противоположные взгляды Джима и Кита, выраженные публично при обсуждении доклада Скармана по поводу грунвикского конфликта, стали очевидны. В то время мне казалось, что критика Кита в адрес лорда Скармана была слишком суровой, хотя сам по себе доклад Скармана был нечем иным, как правовым документом, не имеющим законной силы. Кроме того, не Кит, а Джим был представителем теневого кабинета по этому вопросу. Я должна была либо уволить Джима, либо передвинуть на другой пост (ни первого, ни второго я не могла себе позволить), либо согласиться с его подходом.
Это я и сделала. Оглядываясь назад, я думаю, что Джим и я ошибались, а Кит был прав. Все это дело демонстрировало, что наши старательные попытки избежать любого рода обязательств по изменению закона о промышленных отношениях, пусть и имевшие смысл в нормальное время, были проявлением слабости и неспособности совладать с кризисом. Но я приняла решение поддержать Джима отчасти еще потому, что было рано пытаться ожесточить нашу политику. Но близилось время, когда нужно было решительно к этому приступить.
Размышляя обо всем этом, я снова вернулась к идее референдума. После возвращения из Америки я знала, что мне предстоит трудный разговор с Брайаном Уолденом, дебютировавшим в качестве интервьюера в телевизионной программе «Уикенд Ворлд», о том, что будет делать консервативное правительство, если столкнется с тотальной конфронтацией со стороны профсоюзов. Мне нужно было найти убедительный ответ, и было мало надежды, что при каком угодно количестве дискуссий в теневом кабинете мы сможем к чему-либо прийти. Так что в программе я утверждала, что такая конфронтация была маловероятна, и все же в случае возникновения такого чрезвычайного положения потребовался бы референдум. Предложение было хорошо принято прессой и – что гораздо важнее – было поддержано сторонниками Консервативной партии и левого, и правого крыла. (Помогло, должно быть, то, что Джим ожидал трудностей на конференции Консервативной партии по вопросу о «закрытых предприятиях».) Я организовала партийный комитет под руководством Ника Эдвардса, чтобы сделать официальное сообщение о референдуме и его возможном использовании. Но конечно, хотя предложение о референдуме выиграло для нас жизненно важное время, само по себе оно не решало проблемы власти профсоюзов. Допуская, что мы могли победить в референдуме и продемонстрировать, что общественность поддерживает правительство, а не профсоюзных активистов, все равно необходимо было наметить меры для ограничения профсоюзной силы. А до сих пор мы серьезно не задумывались, какими эти средства должны были быть.
