Но игнорировать эти аргументы тоже было недопустимо. Некоторые из консерваторов предпринимали попытки потакать социальным аргументам левых на основании того, что мы сами на практике были почти социалистами. Были люди, которые считали, что в ответ на любую критику государство должно больше тратить и больше вмешиваться. Я не могла этого принять. Были особые случаи, в которых государство должно было вмешиваться – к примеру, чтобы защитить детей, подвергающихся реальной угрозе со стороны плохих родителей. Государство должно оберегать закон и гарантировать наказание преступников – этот вопрос не давал мне покоя, поскольку на улицах становилось больше и больше насилия. Но ключевой причиной наших нынешних социальных проблем – не считая вечного влияния и неисчерпаемых возможностей традиционного человеческого зла – был тот факт, что государство берет на себя слишком много. Консервативной партии в своей политике предстояло это признать. Если люди теряют охоту действовать, а сообщества дезориентируются из-за того, что государство само принимает решения, которые нужно принимать людям, семьям и сообществам, то проблемы у общества будут только прибавляться, а не исчезать.
Существовало убеждение, основанное на моих замечаниях в интервью для женского журнала – которое в то время вызвало бурю оскорблений – о том, что «такой вещи, как общество, не существует». Но люди никогда не цитировали остальной текст. Дальше я сказала:
«Есть отдельные мужчины и женщины, есть семьи. И государство ничего не может сделать не через людей, и люди должны полагаться в первую очередь на себя. Наш долг – заботиться о самих себе и помочь ближнему».
Смысл, который я хотела донести и который был искажен до неузнаваемости, заключался в том, что общество – не абстрактное понятие, отделенное от мужчин и женщин, которые его формируют, а живая структура, состоящая из личностей, семей, соседей и добровольных связей. Ошибка, с которой я боролась, заключалась в том, что общество путали с государством, от которого ждали помощи в первую очередь. Каждый раз, когда я слышала, как люди жалуются, что «общество» не должно допускать какую-либо беду, я отвечала: «А что конкретно для этого предпринимаете вы?» Для меня общество является не оправданием, а источником обязанностей.
Я была индивидуалистом в том смысле, что люди должны полностью отвечать за свои действия и вести себя соответствующим образом. Но я никогда не соглашалась с тем, что существует конфликт между подобным индивидуализмом и социальной ответственностью. Если безответственное поведение не подразумевает какого-либо наказания, безответственность станет нормой для огромного количества людей. Что еще важнее, подобные настроения могут передаться их детям, поставив их на неверный путь в жизни.
Я никогда не стыдилась восхваления викторианских ценностей или – фраза, которую я изначально применяла, – викторианских добродетелей во многом потому, что они никак не были только лишь викторианскими. У людей викторианской эпохи была форма речи, которую мы теперь открывали повторно, – они различали «достойных» и «недостойных» бедных. Обеим группам следует помогать. Но это должна быть очень разная помощь, исходящая из того, что государственными затратами нельзя культивировать иждивенческую зависимость. Проблема нашего благосостояния заключалась в том, что мы не смогли вспомнить этого различия, поэтому предоставляли одинаковую помощь тем, кто столкнулся с временными жизненными трудностями и нуждался в небольшой поддержке для их преодоления, и тем, кто просто потерял волю или привычку к работе и самосовершенствованию. Смысл помощи должен заключаться не в том, чтобы позволять людям жить неполноценной жизнью, а в том, чтобы восстановить их самодисциплину и с помощью этого их самооценку.
На меня также произвела впечатление работа американского теолога и социального исследователя Майкла Новака, который облек в новые и острые слова то, что я всегда думала о людях и сообществах. Мистер Новак подчеркнул тот факт, что его термин «демократический социализм» был нравственной и социальной, а не только лишь экономической системой, что он стимулировал ряд добродетелей и что он полагался на взаимодействие, а не на «путь в одиночку». Это были важные открытия, которые вкупе с нашим видением последствий культуры зависимости создавали интеллектуальную базу моего подхода к обширным вопросам, которые в языке политики называются «качеством жизни».
