Для меня было неважно, что именно было сказано против меня, любовь не позволяла мне искать себе оправдания. Я не рассказывала своему мужу, как свекровь или девушка–служанка поступали со мной, за исключением первого года, когда сила Божия, побуждающая к страданию, еще недостаточно коснулась меня. Моя свекровь и мой муж часто ссорились. Тогда я была в выигрышном положении, так как они жаловались мне друг на друга. Но я никогда не рассказывала кому–то из них, что сказал о нем другой. И хоть это могло бы послужить к моей пользе, дабы, рассуждая с человеческой точки зрения, обрести преимущество, я никогда не пользовалась этим, чтобы пожаловаться. Даже наоборот, я не успокаивалась, пока мне не удавалось их помирить. Я старалась говорить много положительных вещей одному о другом, что снова делало их друзьями. Я знала из опыта, что их примирение дорого мне обойдется. Стоило лишь им примириться, как они вскоре объединялись против меня.
Я же была настолько вовлечена в свою внутреннюю жизнь, что часто забывала о том, что происходит вокруг меня, даже если это было важным.
Мой муж был вспыльчивым человеком, и недостаток внимания часто раздражал его. Я прогуливалась посаду, ничего не замечая вокруг. Когда мой муж, который не мог туда ходить, расспрашивал меня о саде, я не знала что сказать, и это ею непременно злило. Я ходила туда с тем, чтобы все рассмотреть и затем рассказать ему и все же, находясь там, даже и не думала смотреть на то, что окружало меня. Я ходила туда по десять раз в день, чтобы посмотреть и рассказать ему, и, однако, забывала об этом. Но когда я не забывала рассмотреть, я была очень довольна этим. Однако случалось так, что тогда меня не спрашивали ни о чем. Все мои испытания казались бы мне очень незначительными, если бы я имела свободу молиться, бывать в уединении, чтобы отвечать на ту ощущаемую мною внутреннюю привязанность. Но я вынуждена была продолжать быть рядом с ними, проявляя непостижимое послушание. Мой муж смотрел на свои часы, если мне все–таки позволяли помолиться, чтобы проследить, не молюсь ли я более получаса. Если я превышала лимит времени, он начинал очень беспокоиться. Иногда я говорила: «Дай мне один час, чтобы развлечься и распорядиться собой по своему усмотрению». И хотя он отпускал меня для других развлечений, однако, не отпускал для молитвы. Я должна исповедаться, что такая неопытность приводила меня ко многим проблемам. Это часто служило основанием, чтобы терпеть то, к чему они меня принуждали. Ибо разве не следовало бы мне смотреть на свое невольное пленение, как на результат воли Божией, чтобы примириться с Ним и считать Его единственным предметом моих желаний и молитв? Но я часто снова впадала в беспокойство, желая выделить время для молитвы, чего не одобрял мой муж. Эти ошибки были частыми особенно вначале. Со временем я уже молилась Богу по Его собственному сигналу, в храме своего сердца, и уже больше не выходила в общество.